ИСПОЛНИТЕЛЬ ЖЕЛАНИЙ

***
"Будьте осторожны со своими желаниями - они имеют свойство сбываться". М.Булгаков

***

Медбрат Глинозёмов Кузьма сидел, мрачно насупив густые брови. Как говаривала уборщица баба Зина, он в этот момент сильно напоминал недавно умершего Генерального секретаря ЦК КПСС товарища Брежнева. И статью, и бровми, и дикцией. Вернее, полным отсутствием оной.
Кузьма только что получил нагоняй от Главврача товарища Проперштейна. Главврач недавно получил свою должность и ещё старался сломать сложившиеся отношения в коллективе через колено. Пока это ему плохо удавалось, но товарищ Проперштейн исходил только из ему одному известной еврейской логики.
"Бить надо по головкам без жалости!"-говаривал он, подражая картавой речи основателя советского государства.
И бил: лишал премий, вывешивал фото нарушителей трудовой дисциплины на стенд возле своего кабинета, передвигал очередной отпуск на зимнее время. За это его очень не любили работники районной больницы. Не любили, но боялись и слово сказать против. Дисциплина, ё-маё!
В этот раз Кузьма сильно прокололся: он должен был приготовить ампутированные органы к утилизации, но забыл отрезанную мужскую руку под операционным столом в куче тряпок. А потом и выбросил всё в мусорную кучу. Бродячая собака Машка, которую любили подкармливать больные, унюхала свежачок и утащила её.
Утащила и стала грызть прямо под окном кабинета главного врача. Он услышал какой-то шум, подошёл и увидел это безобразие. Увиденное ему очень не понравилось.
Вызвали Кузьму. И получил Кузя нехилый втык и обещание перенести его законный отпуск на декабрь! Покивал головой Кузьма. Типа понимаю вину свою и сейчас всё исправлю.
Машка почти уже всю руку сгрызла, когда Кузьма отобрал остатки. Осталась ладонь с пальцами. Самое подлое было в том, что пальцы у руки этой сложились в кукиш! Нехилый такой кукиш получился: с обкусанными ногтями и траурной каймой.
"Что за гадкий кукиш такой!"–думал Кузьма.-Какой-то нечеловеческий совсем. Интересно, а кому он принадлежал-то. Надо будет у бабы Зины спросить что ли." Кукиш этот Кузьма брезгливо взял за самый длинный палец и положил в пластиковый пакет. А пакет положил в карман старого, заляпанного кровью и карболкой халата. В этот момент ему показалось, что пальцы чуток шевельнулись в пакете, но Кузьма решил, что это по причине их неполного окоченения. Положил и забыл про него.
Подмёл Кузьма под окном кабинета главврача и пошел к себе в морг. Там у него было местечко, где он проводил свободное от трудов праведных время. Стоял там топчанчик, стул и тумбочка. В ней прозектор хранил бутылку со спиртом и два стакана. Пришёл Кузьма, сел и пригорюнился.
"Вот работаешь, работаешь, сил не жалеешь, а за малейший прокол тебе по башке бац! А потом ещё догонят и ещё бац!"–думал Кузя. И от этих мыслей ему стало очень обидно.
Решил он тогда тяпнуть спирта. Залез в тумбочку и достал бутылку. Но, к его огорчению, спирта в ней не было. Вернее, спирт был, но в таком мизерном количестве, что хватило бы его только "на помазать" один палец. Кузьма палец мочить не стал, наклонил горлышко и вылил эту каплю прямо себе на язык. Язык приятно обожгло. Хорошо, да мало!
Тогда Кузьма решил помечтать малость о чём-нибудь приятном. "Как бы было хорошо, если бы сейчас бутылка была полна спирта по самое горлышко!"–думал Кузьма.–И чтобы этот спирт никогда не кончался!" От таких приятных мыслей у него зашумело в голове, в глазах потемнело, и он отключился. А в кармане у него в этот момент что-то снова шевельнулось.
Очнулся Кузьма уже вечером. Приём больных давно закончился, весь персонал разошелся по домам. Один сторож дед Горохов, по кличке Нут, всё ещё шатался по территории, шаркая старой облезлой метлой.
Кузьма уже хотел выключить свет и повесить замок на двери, как посмотрел на бутылку, что одиноко стояла на краю тумбочки. И, о Чудо! Бутылка была полна спирта. Да, да, она была полна до самого верха!
"Что за дела такие странные!–изумился Кузьма.–Она же точно была пустой. И никого тут не было. И как же она наполнилась? Сама собой что ли?!" Кузя окончил десять классов советской школы и понимал, что такого не может быть. Материализм не допускает! А по факту бутылка была полна. Кузьма взял бутылку и посмотрел на просвет. В ней отразилось его недоумённое опухшее лицо. И всё. Тогда он оделся, положил бутылку себе в карман куртки и стал закрывать морг.
Жил Кузьма не так и далеко от работы, так что при желании он мог бы доехать до дома минут за десять на автобусе, но Кузьма любил после работы прогуляться на свежем воздухе. Свежим этот воздух можно было назвать с большой натяжкой: пах он выхлопными газами, давно не убранной помойной ямой и ещё чем-то неуловимо скверным. Хотя, если уж быть совсем честным, то в эти миазмы временами вливался запах чисто вымытого женского тела и духов Chanel No 5.
От этого запаха сердце у Кузьмы начинало радостно биться, ноздри его широко раскрывались и начинали трепетать. В результате у него даже появлялось желание предаться любви. Детородный орган его принимал боевое положение и напоминал собой странный кожаный компАс, всегда указующий в правильном направлении. Он даже глаза закрывал, чтобы ненароком не потерять этот запах. Вот и сейчас Кузя решил было идти на запах духов, как тот неожиданно исчез. Зато за углом скрипнули тормоза какой-то машины, мягко хлопнула дверь, и в лицо Кузьме ударила волна выхлопных газов, смешанных с ароматом сирени и собачьего кала.
"Вот ещё гадость какая!"–подумал Кузьма и смачно высморкался. Кузьма не всегда жил один. В юные годы и у него была жена Верка. Сошлись они скорее от безысходности и тоски, чем по страстной любви. Жена его ничего хорошего не видела в своей молодой жизни: вечно пьяный отец, мать, страдавшая от головных болей, постоянно ругалась на неё и била шлангом от стиральной машины. И машины никогда в доме не было, а вот шланг был. Видно подобрала его мать на помойке специально для экзекуций. Поэтому и согласилась Верка выйти за Кузьму сразу же, как только он ей предложение. Да уж и пора было, шёл ей уже девятнадцатый год. Сначала жили вроде и хорошо. Кузьма закончил медучилище, стал работать в больнице, а Верка поступила в ЖЭК уборщицей. Но денег всё не хватало. Отсюда склоки и раздоры. А со временем стали они скандалить и даже драться. И однажды Кузьма так её стукнул по затылку кулаком, что Верка упала и расшибла себе голову о банку с солёными огурцами. Увезли её в больницу, а вывезли в виде трупа в чёрном пластиковом мешке прямо в морг! Повезло тогда Кузьме: не посадили его, посчитали, что сама упала в подпитии. А сейчас Кузя и не шибко жалел, что нету у него жены. Жены нет–скандалов тоже нет. И никто ему не зудит по утрам и вечерам, жизни не учит. Свобода, блин!
Шёл Кузьма и по сторонам посматривал. Обычно встречал он по дороге домой какого-нибудь кореша-собутыльника. Вот и сегодня на перекрёстке у перехода окликнул его знакомый слесарь, молодой мужик лет 35. Была у него особая примета: бледное, как мел, лицо. В поношенной меховой куртке и драной кроличьей шапке он напоминал старый ёршик для мытья бутылок. Все звали его Митька Дно! А кое-кто звал его Бледное Дно. "Во, Бледное Дно пошёл!" Не в глаза звали, но всё-таки. А прозвали его так за постоянную присказку: "Пей до Дна, бро! Пей до Дна!"
Обрадовался тут Кузьма и пригласил Митьку в забегаловку "Пиво-Воды", что была на полпути к дому Кузьмы. Угощаю де! Митька охотно согласился. А чё не согласиться, тем более, что не ему платить. В зале на них пахнуло спёртым воздухом и пивной сыростью. Всё было как всегда: народ пьяно шумел, лупил вяленой воблой по столикам так, что даже солонки подпрыгивали. Пар дыхательный поднимался к потолку, и старая люстра на три рожка тонула в нём. Лампочки тускло светили, и казалось, что под потолком сразу три солнца плавают в тумане. Пивную пену сдували на пол, поэтому на полу всегда было сыро и скользко. Кузьма и Митька протиснулись к маленькому столику, притулившемуся у стены. Взяли по паре жигулёвского и солёные ржаные сухарики. Митька совсем было уже собрался в благодарность за приглашение рассказать какой-нибудь анекдот и открыл рот, как Кузьма ему подмигнул и показал на бутылку в кармане куртки. Митька всё сразу понял и обрадовался. Спирт разлили под столом.
"Ну, вздрогнули!"–сказал Кузьма и приятели чокнулись. Кузьме сразу ударило по мозгам. То ли он сильно устал сегодня, то ли спирт попался какой-то ядрёный, но у него сразу приятно зашумело в голове.
И всё поплыло перед глазами. И стены зашатались, и столы накренились. А тут и народ стал стучать воблой как-то по-особенному: в такт мелодии. И мелодия показалась Кузе знакомой.
"Прибыла в Одессу банда из Амура..."–орали мужики пьяными сырыми голосами.
"Ба, да это же Мурка!"–смекнул Кузьма, и ему стало приятно, что он её сразу узнал. А Митька в это время что-то рассказывал, но Кузьма не мог понять ни слова. Он тупо смотрел на Митьку. Тот широко открывал рот, и изо рта его медленно выплывали какие-то знаки. Толстые и мягкие они медленно поднимались в потолок и там исчезали в мутных воздушных потоках. Как белые воздушные шарики, честное слово! Кузьма даже пытался поймать их, лапая воздух руками, но это ему никак не удавалось. Он всё время хватал Митьку за грудь или за уши. На это Митька начинал пьяно щерить рот и ржать как лошадь.
Тут неожиданно из тумана выплыла какая-то неясная фигура. Она медленно росла и росла и наконец оформилась в человеческий облик. Мужик высокого роста в pince-nez с синими стёклами, с большими рыжими усами и козлиной бородкой молча стоял и смотрел на друзей. На левой руке у него была чёрная лайковая перчатка. На правой руке ничего не было, только тускло сверкнул перстень жёлтого металла с большим чёрным камнем. Кузьма в этот момент вроде даже протрезвел. На него пахнуло чем-то неуловимо знакомым.
"Точно так пахла свежевыкопанная земля на кладбище!"–подумал Кузьма и моргнул. Однако мужик не исчез, а криво ухмыльнулся, показав полный золотых зубов рот.
"Могу я присесть к Вам, господа?"–спросил Гость и, не ожидая ответа, присел на краешек стула.
"Можно, можно, почему же нельзя. Место есть!"– радостно засмеялся Митька и немного отодвинулся в сторону. Он со свистом выпустил воздух из плотно сжатых губ и снова заржал. Кузю последняя Митькина выходка как-то даже раздражила. Он насупился и мрачно посмотрел на Митьку.
"И что он всё ржёт-то, собака! Прям мерин какой-то. Нет, чтобы смеяться приятно так, по-­­человечески. Так бы и дал ему в лоб. Гадюка!"–с тоской подумал Кузьма и сунул руку в карман. Там он нащупал бутылку со спиртом и сразу почему-то успокоился.
"Да пошёл он на три весёлых буквы! Вот ещё фигура. Больно много я на него трачу времени своего! И вообще мне домой пора!"–сказал сам себе Кузьма. И хотел было уже встать и попрощаться, как неожиданно для себя, со значением добавил: "Кстати, господ у нас нет с одна тысяча девятьсот семнадцатого года! ".
"Ну, на нет и суда нет, господа!"–засмеялся Гость.-Давайте знакомиться что ли. Меня зовут Карл Карлович Дналов. Я в местной больнице бухгалтером работаю, если что."
"Ага, так тебе и поверили. И нет в нашей бухгалтерии с такой странной фамилией работника. Нет, я это точно знаю!–с тоской подумал Кузьма.–И в тоже время он мне кого-то напоминает. Как будто я его уже где-то видел, или читал про что-то такое..."
Кузьма совсем было уже собрался уходить, он даже привстал со стула и открыл рот, чтобы попрощаться, как Гость его опередил, говоря: "Ну куда же Вы, Кузьма Петрович, только познакомились и Вы нас покидаете?! Да, а работаю я у вас в бухгалтерии всего неделю, так что неудивительно, что Вы меня не знаете. Вот 5 числа буду аванс выдавать, так Вы уж прямо без очереди подходите, по знакомству-с!"
"Интересно, а откуда он моё имя и отчество знает? Ведь я его не говорил? Точно, не говорил!"–подумал Кузьма и немного испугался.–Какой всё-таки странный тип, подозрительный какой-то, скользкий. Мысли читает! Наверное, иудей!" Но вслух Кузьма ничего не сказал и снова сел на стул. Гость ласково усмехнулся, блеснув золотым зубом, и поправил пенснэ.
"Откуда я знаю Ваше имя и отчество, уважаемый Кузьма Петрович? Ну это совсем просто. На стенде у кабинета главврача висит приказ, а что в этом приказе Вы и сами хорошо знаете! И я не иудей! Скажете тоже. Я скорее...э-э-э...немец!"–весело сказал Карл Карлович.
Стёкла пенснэ резко блеснули нестерпимо синим цветом, и отблеск их упал на стол, да так на нём и остался. Как будто кто-то разбросал васильки по столу. Кузьма смотрел и не мог оторвать от них глаз. Они будто ожили, плавно задвигались, и стали собираться в какие-то знаки. У него снова закружилась голова, и глаза стали закрываться сами собой. Но тут раздался резкий Митькин голос, и Кузя снова открыл глаза.
"Позвольте представиться! Барон Дмитрий Николаевич фон Дно!"–торжественно заявил Митька. На это странное представление Кузьма уже никак не прореагировал. Даже про себя. Ну барон и барон. Дно и Дно. Эка невидаль-барон. Вот если бы граф или там Великий Князь. Хотя, какая разница.
"А не хряпнуть ли нам по рюмашечке!"–предложил Гость и лукаво посмотрел на Кузьму.–Кажется мне, что у уважаемого Кузьмы Петровича ещё остался спирт в бутылке!"
"А о бутылке-то он откуда знает? А, наверное, это ему Митька сказал. Чёртов барон!"–подумал Кузьма и молча достал из кармана бутылку. К его удивлению она была полна по самое горлышко, как будто и не наливали из неё.
Молча налил Кузьма, молча выпили. На этот раз даже в голову не ударило. Молча он смотрел на Митьку, который как будто продолжал свой рассказ.
"...я как раз был на разводе, когда из комнаты Государыни вышел старец Григорий. Молча посмотрел он на меня своими чёрными, как смоль, глазами, похлопал по плечу и сказал: Барон, вот что я тебе скажу. Долго жить будешь, но не счастливо! Сказал, усмехнулся в бороду, и вышел. Самое смешное, что так и вышло. Жил долго, пока не расстреляли меня большевики в 1949 году."
"Во, врёт и не краснеет. Расстреляли его. А сейчас он неживой что ли. Жрёт за двоих, а пьёт за троих!"–и стало тут так тошно и тоскливо Кузьме, что даже сердце захолонуло. Это Гость положил на левое плечо Кузьмы свою руку в чёрной лайковой перчатке.
"Однако, уважаемый Кузьма Петрович, я, собственно говоря, к Вам по делу. Весьма важному для меня лично. С нижайшей просьбой, дорогой Вы наш!-вкрадчиво обратился Гость к Кузьме.-Как бы это выразиться...У Вас находится одна вещь. Попала она к Вам совершенно случайно, и я думаю, что мы сможем с Вами договориться полюбовно. Она Вам счастья не принесёт, поверьте. Да, чуть не забыл совсем. Отдать её Вы должны мне сами, по своему желанию, без малейшего принуждения. Я думаю, Вы догадались о чём я. Это моя ЛЕВАЯ РУКА!" Тут Карл Карлович остановился и посмотрел Кузьме прямо в глаза.
Кузьма с недоумением смотрел на Гостя, проваливаясь в чёрную безмерную глубину его зрачков. В ушах у него засвистело, дыхание перехватило, ноги и руки отяжелели и стали совершенно бесчувственными. И в то же мгновение он потерял сознание.
Очнулся Кузьма от уже знакомого запаха свежевыкопанной могилы. Он сидел, прижавшись спиной к берёзе, на краю могильной ямы. Ярко светила Луна, где-то недалеко раздражённо квакали лягушки. Карл Карлович сладко нежился в лунных лучах на куче земли и нюхал василёк. Произведение искусства неведомой китайской мастерицы сверкало и переливалось в ледяном дыхании Карла Карловича. На этот раз он предстал в своём настоящем виде: среднего роста Чёрт, весь покрытый чёрной, отливающей свинцом шерстью, с длинными корявыми руками, украшенными жёлтыми собачьими когтями. Нос его превратился в свинячий пятачок, уши вытянулись и покрылись зеленоватой шерстью. Карл Карлович сидел нога за ногу, изящно покачивая ножкой с блестящим лошадиным копытцем. А глаза? Глаза его превратились в пылающие уголья. А с другой стороны могилы сидел Митька Бледное Дно, беззаботно болтая ногами в красных резиновых калошах и ковыряя в зубах веточкой. Но что это было за зубы. Не зубы даже, а клыки. Огромные, загибающиеся книзу, они торчали по краям рта и по ним стекала Митькина слюна. Каплями она падала на землю. И там, куда она падала, земля шипела и плавилась.
Кузьма с ужасом смотрел на эту картину, сердце его бешено колотилось о рёбра. Казалось, что минута и оно выскочит или остановится. Во рту всё пересохло.
"Вот чёрт, где это я? Как я тут оказался? Да не сплю ли я?"–подумал Кузьма.
"Нет, не спите Вы, уважаемый Кузьма Петрович. Вы у нас в гостях, так сказать. На кладбище!–торжественно произнёс Карл Карлович и протянул Кузьме василёк.-Однако время–деньги! Руку-то отдадите? Или нет?!"
"Руку отдать. С чего бы это. Она мне и самому пригодится. Нашёл тоже дурака, с чёртом договора заключать!"–закричал Кузьма и вскочил на ноги.
"Ах так, отдай руку, сволочь! Задушу!"–заорал Карл Карлович и попытался схватить Кузьму за шею. Тут на помощь чёрту бросился Митька. Он страшно заклацал клыками и попытался схватить Кузьму за ноги, но промахнулся и ударился лбом о берёзу.
От удара берёза треснула и упала на соседнюю могилу, сломав в трёх местах ржавую оградку.
"Митька, гад ты этакий, ты живой хоть?!"–спросил Кузьма, наклонившись над телом.
"А что со мной будет-то, бро. Я же Вурдалак, нас убить не так-то просто. И прошептал Кузьме прямо в ухо: "Ты прыгай давай прямо в могилу. Так и попадёшь в свой мир. А то Карл Карлович поймает, навек тут останешься, а тебе ещё рано!"
Кузьма не стал долго раздумывать, разбежался и сиганул в могилу. И провалился куда-то. Пока летел во мраке, слышал, как Карл Карлович смачно матюгался и бил Митьку чем-то тяжёлым по лысой голове.
Очнулся Кузьма в своей комнате, лёжа на старом продавленном диване. Ужасно болела голова, сильно тукало в висках, во рту было сухо и гадко. И горько. Хотелось собрать побольше слюны и выплюнуть эту горечь и с нею головную боль. Но это Кузьме никак не удавалось. Он просто лежал и смотрел в потолок. По нему ползали слабые тени.
"Птицы в небе летают, а может ветер ветки шевелит. Ну и сон мне приснился, кошмар какой-то. Перебрал я вчера сильно что ли. Ну и история, хоть рассказ пиши. Да, и не худо бы опохмелиться. А есть ли чем? Вот в чём вопрос!"–подумал Кузьма и медленно сел на диване. Потом он бросил взгляд на стол и остолбенел. На столе стояла полная по самое горлышко бутылка спирта. А рядом лежала высохшая чёрная ладонь с пальцами, свернувшимися в кукиш!

20-26 августа 2019 года.

Когда бил Ленин маленьких
чувашей во дворе,
"Порол" подружек старенький
папашка. Дань игре!

Когда был Сталин маленьким,
его порол Отец.
С тех пор он стал удаленьким!
Мужик-не голубец!

И Берия был маленьким,
Любил топить котов.
Положит на заваленке
Сушиться сих скотов!

Дзержинский за товарищей
на каторге сидел.
Потом от скуки, видимо,
устроил беспредел.

И я был в детстве маленьким,
ходил гулять под стол.
Теперь стал захудаленьким,
пью с горя валидол!

‎воскресенье, ‎17 ‎ноября ‎2019 ‎г.

02:36:00

***
А за окном "Нескучный сад",
Там доктора детей едят.
Поймают, тащат под берёзу.
Потом на пень и ставят в позу!
Дитя и клоун мордой схожи:
Пугают зайцев кожей рожи!
А Доктор совершит проступок
И убежит. Потопчет море незабуток!
Мораль сей басни такова:
Мы ВСЕ умрём! И в этом виноваты доктора!

‎Вторник, ‎10 ‎сентября ‎2019 ‎г.

0:21:33

Идёт безликая толпа,
Покойника несут.
Куда несут?
Несут на суд.
Несут на суд раба.

Посмел сбежать,
Покинул труд.
И вот несут на суд.
А в небе крылышки летят,
Несут души сосуд.

Уж близок за углом нарсуд.
Тут понеслась толпа.
Не донесли, упали в пруд,
Спихнули в пруд попа.

Сомкнулись воды тяжело,
Коснулось дно раба.
И отпечаталась на дне
Святая худоба.

Вот и закончен твой маршрут.
Приехали, юнец!
Ужель напрасен жизни труд?!
Напрасен труд! Конец!

Суббота 25 мая 2019 г.
13:22:50

Как сладко спать, закрыв глаза в тоске,
а в розовом песке снуют чужие козы.
И слышать, как плывут на кожаной доске
квартетом голубым влюблённые стрекозы.

Морская даль чиста и в небе ни души.
И некуда мне этим утром деться
от ласк настойчивых влюблённого ГрушИ
и от компаний пьяного соседства.

Попискивает жалобно в ушах
молитва-плач усталого младенца.
И отражаются в воде чужие облака,
И сохнут на ветвях чужие полотенца.

Лежу, молчу, читаю про себя...
И никуда мне от себя не деться.
И от соседей пьяных. Да.Да.Да.
От их пустого шумного соседства.

И небо снова в даль манит звеня.
И скоро дождь прольётся на меня
И никуда не спрятаться, не деться...

2014.

Я не ела горьких мидий,
не пила вина с утра,
я любила только Лидий
с тёмной ночи до утра.

Ясным утром шла на море
а потом в песке цвела.
На горячем солнце с горем
я прощалась навсегда.

Ну а вечером старинный
напевала я мотив
и твой голос, профиль стильный
расцветал среди олив.

2013

Когда разливается небо
и ветер гуляет меж скал,
я слышу полёты не Феба,
а ангелов знойный вокал.

Текучий извилиной Нила
Сахара увита. Плющом
ядовитым закрыла,
как будто хвостом крокодила
могилы заброшенный дом.

И вечером ветер горячий
приносит им странный отчёт:
папирусов огненных крылья
и пеплом уплаченный счёт.

2013

Дышало свежестью окно,
Раскрыто кем-то в сад.
И солнца жёлтое пятно
На пол упало в ряд.

Дышало трепетно, свежо,
Мечтало вечно жить.
Сверкало празднично стекло.
Ну так тому и быть!

Тут солнце скрылось в облаках-
И спряталось пятно.
Ведь, право, скучно вечно жить.
Жить вечно-неумно!

Луна спесиво смотрит на меня,
на тёмный лес, обманчиво красивый,
а я не сплю, меня зовёт маня,
гудящий Плёс от снега тёмно-синий.

Дрожу от холода, от страха чуть жива.
Густая тень колышется в тумане.
И всполохи небесного огня мне сердце болью
и разлукой ранят.

Часы пробили. Полночь. Ветер стих.
Я сплю и вижу сон старинный:
в тумане тёмный лес и чей-то странный след
такой таинственный и длинный...

2014.

Весна пришла, присела на пенёчке.
Закапала, как в кранике вода.
Повылезли медведи-одиночки,
И в поле дышит паром борозда.

И опустели тёплые берлоги,
И с юга прилетела птичек рать.
Тут хочется, простите меня боги,
Зарифмовать от лени слово "мать".

Зарифмовал. А за окном холодным
Всё шум и гам, сверкают провода.
Остервенелым голосом голодным
Орут птенцы из старого гнезда.

Растаял лёд у битого забора
И тянет глаз в испуге лебеда.
А вдалеке у голубого бора
Жуют салат угрюмые стада.

То полузайцы, сидя на опушке,
Жуя клочки морковной чешуи,
Трясут хвостом, и розовые ушки
Трясутся тож, как люди-холуи.

А у канавы, полной сладкой влаги,
Лежит и еле дышит воробей.
Он жертвой пал. Как бессердечны краги
Слепых ослов, поевших отрубей.

Тут вышел лось, косящий под оленя,
Или олень, косящий под лося.
Мне лень писать, дрожат мои колени,
И мокнут между ног курчавые власа.

А лось был туп, как старые поленья,
Но добрый был и ласковый, как я.
Язык лиловый–старое варенье,
А шерсть на лбу–лиловая скуфья.

И он смотрел большим упругим взглядом
На тяжкий труд бродяги муравья.
А оводы-крутым авиаотрядом,
Жужжали так, что плакала змея.

И лес шумел весеннею грозою,
Тут молния свалила старый дуб.
И он сломал бедняге козодою
Его последний в клюве зуб.


05 августа 2016 г.

Какими путями на глиняных крышах
Расцвёл алый мак? Расскажи!
Видать переели амбарные мыши
Цветков золотой анаши!

К азану зовёт Азанчи сребробровый,
Струит свои воды арык.
И чувствуют люди, что скоро наступит
Их праведной жизни Кирдык!

Ведь дружба народов–Химера пустая:
У каждого свой интерес!
И тянется тень над арыком густая,
Над тюбетейкой повес!

Раскинут под грушей сверкающим чудом,
Как солнечный луч дастархан.
Пирует с блядями под облаками
Пузатенький, лысенький Хан!

Рубаб заливается песней старинной.
Ему вторит звонко сурнай.
Узнал мой читатель? Знакома картина?
Тогда от тоски забухай!

Красиво живёт коммунист толстобрюхий.
Картинка! Ну, истинно Рай!
Его окружают продажные шлюхи.
Блин! Сколько же их...Сосчитай!

А бедный узбек, содрогаясь от боли,
Всё щиплет хлопчатник рукой.
Мечтает страдалец о Воли без боли,
О счастье страны молодой.

Во всём виновата МОСКВА,
Коммунисты!
И русский алкаш виноват!
Всех русских прогнали
Дорогой кремнистой.
В законах теперь шариат!

Во власти ОПЯТЬ коммунисты.
Сменили свой красный наряд!
На глиняных крышах колышутся маки.
И в поле под солнцем узбек.

От голода воют в канавах собаки.
И жирно хихикает бек!

воскресенье 6 августа 2017 г.

Мне снился, братцы, дивный сон:
Я в десять тысяч дев влюблён!
Меня любили эти девы,
Пока не наступил момент–
Я ИМПОТЕНТ!
Тут вывод делаю отличный:
Напрасно столько Я любил.
Теперь лежу меланхоличный,
Как в грязном Ниле крокодил!

Воскресенье 6 августа 2017 г.

Алкоголиком стать непросто:
Надо выпить сто литров водки,
Надо вырасти к полу ростом,
Надо вытянуть также хвостик.

Алкоголь, как зелёное знамя,
Или в алом на стуле лягушка.
Он горящий, как солнце, пламень,
Или синяя в дупель старушка.

Алкоголь посерьёзнее Стикса,
Как трясина утянет в болото.
Не устраивай с ним журфиксы
И не будешь жизнью замотан!

Суббота 29 июля 2017 г.

Во сыром бору уткой крякаю.
Тяжело мне жить, выть собакою.
Выйду в поле я, в поле чистое.
Буду громко выть в утро мглистое.

О, пошли же мне тело чистое,
Тело чистое, да речистое.
Солнце-батюшка, Волга-матушка,
Вы пошлите мне...Губернатора!

Вы не шлите мне парня-слесаря,
На худой конец, блин, профессора.
Пусть и старый он, песок сыплется.
Я не буду, как дура рыпаться!

Но не слышит меня Мать-Природушка.
Спать пойду я тогда огородушком.
Видно снова меня ждёт дружок-конец:
С огородушка ОГУРЕЦ!

Суббота 29 июля 2017 г.

Евлампий ехал на тюлене
По рыжим солнечным полям,
Поджав к соскам свои колени,
Дав отдых жилам и костям.


Поля желтели в полумраке,
Темнели в небе облака,
Скакал герой, как на сайгаке,
С упрямством глупым Спартака.


А сам Евлампий на тюлене,
Скача по розовым полям,
Ноздрями всхрюкивал, как Ленин,
В кармане обнаружив лям.


И вмиг ему Париж явился
Гаргулий мягким животом.
Святой водою обмочился
И обернулся поц котом.


И пробегая меж мостами,
Глазами щурясь на восток,
Евлампий чувствовал костями
Тягучей жизни кровосток!

11.10.2026

Не спится мне,
А на часах четыре.
Поставлю чайник,
Разожгу огонь.
Один сижу,
Один я в этом мире,
Где город спит,
Не спит один лишь конь!
–При чём тут конь?-немного
Озадачен, спросил читатель,
Закатив глаза.
–Да ни при чём! Продолжи спать,
Приятель.
Закрой покрепче красные глаза!
Бессонница – для мозга смерть и кара,
Испанская для мозга garottА.
Вдруг звякнула соседская гитара
И полилась словесная туфта.
...Тут чайник закипел, запел
Высоким словом, калёным свистом,
Окриком суровым, пыхтел,
Плевался паром, крышкою звенел.
А я сидел и просто сушку ел.
Тут кот пришёл узнать,
Кто среди ночи устроил шум,
Его воззвав со сна.
Сосед – алкаш, зюгановец, рабочий?
А может быть, соседская жена?
Сидит и смотрит, пар дымится мирно,
Остатки сушки падают на пол.
Вселенная напротив дышит мирно,
Как кот, принявший парацетамол.
...За окнами осенняя погода,
Дожди херачат мой стеклопакет.
А это значит, с гордостью удода
Зима придёт к Поэту на обед!

‎Воскресенье, ‎11 ‎октября ‎2026 ‎г.

12:23:38

Когда у поэта в душе вянут розы,
Он достает из кармана бутылку.
И катятся, катятся горькие слёзы
На клавиши компа и на гиперссылку.

Не пишется что-то. Наверное, старость.
Усталость, а может чего-нибудь хуже.
Уже на глоточек водяры осталось.
На шее платок затянуть бы потуже...

Висит наш поэт на крюке потолочном.
В моче перепачкан подштанник и ноги.
Луна, как агат, дарит светом молочным.
А тени на стенках резвы, как миноги!

среда 26 июля 2017 г.

Блистала фонарей дуга
Отсветом бережливой лужи.
И в глубину текла рука,
Как головастик, только уже...

В руке дрожал кусок листа–
Весёлый треугольник Лета.
А вместо черенка–глиста
Белела лезвием стилета.

Беззвучно открывала рот,
Усы топорщила угрюмо...
Так смотрит на прохожих кот
Из кем-то брошенного чума!

Суббота 23 июня 2018 г.

"Люблю я нюхать гной собачий..."
(Антон Пуп-сверхфутурист

***
Люблю сосать я хвост селёдки,
Когда среди гостей сижу.
Люблю амбре холодной водки
И вой обиженной Жужу.

Люблю лобзать большое тело
Моей возлюбленной Мари,
Когда от похоти вспотела,
Встречая лёгкий ход зари.

Люблю на мягком одеяле
Расслабить ягодиц щеку,
Когда в соседнем мрачном зале
Часы пробьют, хрипя: "Ку-Ку!"

Я обожаю запах мяты
И свечки плачущей фитиль.
И лифчик, безнадёжно смятый,
Что бросил на пол мальчик Тиль!

Какие странные картины
Рисует воспалённый мозг,
Когда очнётся он в корзине,
Хирургом превращённый в воск!

пятница 15 июня 2018 г.

Меня встречал, дарил цветы,
Потом тащил, сопя, в канаву.
Меня рвало от духоты,
А может просто был ты пьяный...
Я молча открывала рот,
Ловила кислорода пенки,
А ты, свои распучив зенки,
Кусал, сосал мои коленки.
Какой ты всё же идиот!
Меня кусали комары,
Кусали муравьи и вошки.
О, это всё "Антимиры",
Что ты читал один в сторожке.

Проснулась утром–нет тебя,
Лишь пахнет сеном и разлукой.
Она–волшебница! Хрипя,
Мне за спиной сковала руки.

‎среда, ‎25 ‎июля ‎2018 ‎г.

Посвящается поэту Александру Тинякову.
***
Фаллоимитатор утонул в водичке.
Я за ним нагнулась–расплелись косички.
Закурить хотела и достала спички,
По спине, по попке шлёпают яички!

Сердце в моём теле глупой мухой бьётся.
Кто-то липкой лапой сисечки коснётся...
Задрожу в экстазе, вся полна надежды,
Что меня ласкает мальчик очень нежный.

Мой сосОк упругий распирает страстью.
Над Невой угрюмой видно быть ненастью.
Как я обманулась–думала грузины,
А меня коснулся лист родной осины.

8 июля 2015 г

От смрадной пелёнки до грязной могилы
Мы жалкую жизнь свою робко влачили.
Любили, рожали, теряли, жалели...
Над нами скорбели и ангелы пели.
Вот время пришло и тебе умирать.
Не бойся, читатель, ложись на кровать.
Закрой свои глазки и...ВЫСТРЕЛИ в рот!
Пусть мозги летят в свой последний полёт.
Пусть детки, тебя проклиная, напьются,
А выпив, потом от души...посмеются!

2020.

Возьму твоё тело я крепко в объятья.
Сорву лифчик белый и чёрное платье.
Хотим испытать вожделенье и страсть.
О, как бы в пучине любви не пропасть.

Несёт нас волнами конвульсий экстаз.
Луна в чёрном небе, как желтый алмаз.
О, ты дорогая моя большевичка,
Зачем ухватила меня за яичко?!

Скорей отпусти мой любовный прибор,
Сейчас ты получишь по попе отпор.
Вчера ведь тебя я любовью дарил,
Как самый могучий из всех гамадрил.

Ты стонешь, глаза закатив, чуть дыша.
Как в эту минуту ты, блин, хороша.
Сейчас отдохну и залезу опять
Тебя, дорогая, в оргазмы вгонять!

Воскресенье 1 июля 2018 г.

Я тихая и скромная дурнушка.
Меня никто не любит и...не хочет.
А я хочу! Я дева, не старушка!
Где ж ты, мой белокрылый кочет?!

Однажды я гуляла по тропинке,
А ты, как выскочишь, пугая из кусточка.
Мурашки бегали по моей потной спинке.
И всё. Я сразу тут дошла до крайней точки!


Ты еле убежал, трусы забыв, а также панталоны.
Тебя с собакою я целый день искала.
Как жаль, что на любовь не выдают талоны
И ты не негр с востока Сенегала!

Воскресенье 1 июля 2018 г

Словно в сказочном сне я по парку гуляю.
И тебя, моя прелесть, я сейчас вспоминаю.
Вспоминаю улыбки, вспоминаю наклоны...
Пусть живут тыщу лет твои в лужицах клоны.

Твои волосы ветер ерошил ветвями осины,
Нос твой был в этот вечер удивительно синий.
И торчала из носа перезревшая очень козявка.
И она шевелилась, как в луже болотной пиявка.

Я смотрел на тебя, грусти странной осенней исполнен.
Опыт жизни моей был тобою, родная, пополнен.
Ты меня на скамейке устало и трудно любила,
А скамейка под нами ворчала и тихонечко ныла.

Фонари, обалдев от твоих поцелуев,
Немо светом моргали, как поэт Оболдуев.
Ну а я, замерзая своей ягодицей,
Тихо думал, что жаль мы с тобою не птицы.

Если б был я красивою уткой, даже лебедем белым,
То давно улетел бы, притомившись твоим беспределом.
И засунув слова прям в твою нелогичность весною,
Был бы рад не проснуться утром солнечным рядом с тобою.

воскресенье 1 июля 2018 г.

Когда ты рядом – сладко и уютно,
Когда ты платишь, мальчик, инвалютно!
Ликует сердце–сотня баксов сразу!
В шалмане закажу с козельским пивом зразы.

Ты даришь секс и доллары с избытком.
А я тебе любовь, мой козлик прыткий.
И нет счастливей нас на этом свете.
Привет жене, противной дуре Свете!

Четверг 17 мая 2018 г

Стоял снегурёнок в лесу
и в лапках держал он лису
мерзавка украла морковку
талантливо братцы и ловко

И вот в наказанье воровке
он глазики выколол ловко
и стукнул о пень головой
и выбросил еле живой

Под старой и сломанной елкой
страдает лисичка ей колко
к утру умерла бедолага
не помогла ей отвага

А ранней и теплой весной
упал снегуренок босой
и прямо под левой ногой
нашли труп морковки нагой

29 декабря 2014 г.

Ты мой белый полет в ночи,
ты желанней, чем плюшка к чаю,
ты все тот же, кричи не кричи,
в том же месте тебя замечаю.

Ты ласкаешь меня и днем,
ты ласкаешь меня и ночью,
слышу голос, горю огнем,
умираю с тобой воочью.

Гибок ты, как цветок в саду,
пахнешь острой упругой плотью,
и ослепнув тебя найду
в старой сумке сухой щепотью.

Прокуратор и царь царей, оператор
и перфоратор, император любви моей.
О, божественный мой...ВИБРАТОР!

29 декабря 2014 г.

Сегодня у Маруси такое настроение,
что радует стихами и ваше поколение.
Виной тому бутылочка игристая шампани,
её распили мы до дна с подругой на диване.

Потом поели тортика и съели трюфелей,
испачкав пару розовых брюссельских труселей.
Нам было правда весело, играла в жилах кровь,
пока вдруг не приехала к подруженьке свекровь.

Но мы её убогую закрыли в детский шкаф,
порвав на бабе креповый обуженный рукав.
Не будет больше старая мешать нам сладко жить,
на смерть подружки Оленьки на картах ворожить.

Вот так проводят весело воскресный светлый день
Марусенька Мочалкина и Олечка Кремень

22 декабря 2014 г.

1.
Однажды Гюнтер фон Хагенс,
Пребывая в прострации,
Поехал отдохнуть в Копенгаген,
Пожевать спелый стручок акации,
Поцеловать влажное плечо Русалки.
2.
Ёлки-палки!
3.
А вокруг пили водку и пиво туристы,
Закусывая салом и солёным огурцом.
Гюнтер фон Хагенс проворчал: "Онанисты!",
Почесав промежность свою гребенцом.
4.
Турист Апажев промычал: "Guten Tag!",
Поправил на правой ноге носок.
Турист Огурцов по виду простак,
Но красит кошерно правый висок.
5.
Как Гагарин в Копенгагене, как гагары!
Как Гагарин в Копенгагене, как гагары!
Разбрелись мы на пары, на пары! На пары!
Кричали туристы фон Хагенсу под звуки кифары.
6.
Гюнтер фон Хагенс, изобретатель пластинации,
От неожиданности уронил свою чёрную шляпу.
Она покатилась, как чёрное солнце, и упала в Балтийское море.
7.
Жертва бифуркации!
8.
Гюнтер фон Хагенс, Апажев и еврей Огурцов,
Плюнув на шляпу, пили абсент.
Вспоминали, как 4 марта 1814 года встречали казаков
На Unter den Linden.
9.
Инцидент!
10.
Жареные виноградные улитки
Всё пытались утопиться в пиве...

28.01.2018

Пожилая больная женщина
С татарским носом
Страдала поносом.
Звали её Анна Андреевна
По фамилии Ахматова.
Она приютила поэта лохматого.
Они пили в кухоньке чай,
Читали стихи, говорили о любви и смерти.
А на коленях молился поэт Рейн,
Прятался в коридоре.
Ему было тоскливо и одиноко,
Как Покахонтас на реке Ориноко.
Поэт не любил разговоров
О любви и смерти,
Поверьте.
Он тонким голосом
Любил говорить о японских цикадах.
Дёргал плечами, сучил ногами,
Как борец на татами.
Но о японских цикадах
Говорить с ним никто не хотел.
Напрасно товарищ потел!
А у него в коммунальной квартире
Жила живая цикада.

Гада!

И тогда он решил зло пошутить
Над товарищами поэтами:
Взял цикаду за жабры,
Да как побежит на кухню,
Да как бросит зверя в пожилую
Больную женщину с татарским носом.
"Да здравствует Богиня Разврата!"
Бродский, надо отдать ему должное,
Не растерялся, на лету перехватил
Странный предмет, похожий на грязную бабу.
Вата!
И, продолжая удерживать его
В своих дрожащих руках,
Закричал Рейну в ответ,
Причём в рифму:
"Мобила Неизвестного Солдата!"

Именно в тот момент Анна Андреевна
Впервые заметила, что Бродский рыжий.
Так и стала его называть: Рыжий.
Как она стала называть Рейна,
История умалчивает.

27.01.2018

Пикирует ночь к рассвету.
Улицы странно пусты.
Фонарики, как ракеты
Взлетают–и сразу в кусты.

Как ослик лишён свободы.
Нелёгкий таскаю груз:
Обиды, потери, споры
И сладкой любви надкус.

Ночная прохлада лечит,
Нырнул в тёплый липкий сон.
Он, как скатёрка клетчат
И жуток, как франкмасон!

Никогда нам Его не понять,
Как пошёл невиновный на муку,
Как волос окровавленных прядь
Прожигала холодную руку!

Смысла нет жизнь прожить в темноте,
Тупо биться о грязные стены,
Задыхаться, ломая колени,
По дорогам. А они всё не те!

Тот, кто ищет не тьму–Божий свет,
Тот найдёт, тот пройдёт по дороге,
Что нам строили древние боги,
Дабы мы не свалились в кювет!

‎Суббота, ‎4 ‎июля ‎2026 ‎г.

15:22:43

В старинном парке я гуляла,
Среди акаций на ветру
Я одинокая стояла и
Молча морщила губу.

А ветер ласково касался
Моих заплаканных очей,
И слёзы сохли, след чесался,
Белёсый оттиск икс-лучей!

И мне хотелось помнить вечно,
Как ты прощаясь, уходил,
И тонкий профиль просторечно
Был ясно виден среди крыл!

‎Четверг, ‎9 ‎июля ‎2026 ‎г.

12:45:30

О, вечера, июльским светом
вы нежно согревали нас,
когда однажды ранним летом
мы с другом ели ананас!

О, брызги, острые, как бритва,
как вы нам резали язык,
как плоть хрустела в этой битве,
как лихо дёргался кадык!

А мы на лавочке убогой,
закрыв глаза, с ним в унисон
жевали мякоть ананаса.
Стал чудной явью детский сон!

Заморский фрукт каким-то чудом
попал в забытое село.
Царил нездешним абсолютом,
пришельцем к нам из Fontainebleau.

А мы, на снимке выцветая,
обнявшись с другом навсегда,
так беззаботно с ним смеялись,
что нам неведома вражда!

‎Четверг, ‎9 ‎июля ‎2026 ‎г.

14:05:05

Морозный день искрился над Петербургом, на Неве сверкал лёд, будто усыпанный бриллиантами. Александр Сергеевич Пушкин, в тёплой шубе с намотанным до самых бровей шарфом, выехал на каток — душа просила веселья, а ноги сами просились на лёд. Рядом, кутаясь в меховую шубу, ехал его верный друг и спутник — литератор Пётр Александрович Плетнёв( друг и первый помошник в литературных делах).

— Эх, Александр Сергеевич, да вы прямо как мальчишка! — улыбался Пётр Александрович, глядя, как Пушкин выписывает на льду виражи.

— А что, друг мой, разве не время нам хоть на час забыть про оды да про цензуру? — засмеялся Пушкин и, сделав изящный поворот, чуть не врезался в стайку юных гимназистов.

Но веселье длилось недолго. Внезапно лицо Петра Александровича вытянулось, а улыбка сползла куда-то в воротник. Он поёжился, потом ещё раз, потом схватился за бока и тихо простонал:

— Ох, беда… Ох, не к добру этот утренний расстегай…

— Что такое, любезный друг? — обеспокоенно спросил Пушкин, подъезжая ближе.

— Да вот… чувствую, что сейчас случится нечто… крайне неприятное, — прошептал Пётр Александрович и, не в силах больше сдерживаться, закричал кучеру:

— Петрушка, а ну, давай скорей! Не то я нарожу полфунта колбасей!

Кучер, мужик бывалый, видавший и фейерверки, и сенатские скандалы, только перекрестился и хлестнул лошадей. Тройка рванула с места так, что полозья саней взвизгнули, а из-под копыт полетели ледяные крошки. Пушкин, балансируя на коньках, пытался не отставать, выкрикивая на ходу:

— Держись, друг! Сейчас домчим до ближайшей усадьбы!

Но судьба, как известно, любит подшутить над поэтами и их друзьями. Пока кучер гнал коней, пытаясь спасти честь и достоинство Петра Александровича, по городу уже пополз слух: мол, некий литератор в центре Петербурга грозил произвести на свет целую колбасную лавку.

К полудню история обросла такими подробностями, что добрая половина горожан была уверена — речь идёт о каком-то тайном государственном заговоре.

А к вечеру на главной площади собралась толпа. И там, посреди криков, споров и пересудов, стоял… сам Пётр Александрович. Его, увы, успели «сдать» какому-то предприимчивому торговцу, который, услышав невероятную историю, решил, что такой персонаж наверняка соберёт аншлаг на ярмарке.

— Да вы что, люди добрые! — кричал Пётр Александрович, пытаясь вырваться из цепких рук торговца. — Я не заговорщик, я просто неудачно позавтракал!

Пушкин примчался на площадь, когда солнце уже клонилось к закату. Увидев друга в окружении зевак и одного особенно настойчивого купца, он схватился за голову.

— Это какой-то абсурд! — воскликнул поэт. — Да я сейчас оду напишу, чтобы вас немедленно освободили!

— Лучше напишите, чтобы меня поскорее домой отвезли! — взмолился Пётр Александрович.

В итоге всё закончилось не трагедией, а анекдотом. Купец, поняв, что никакой сенсации не выйдет, отпустил Петра Александровича, получив «за моральный ущерб», а Пушкин, вернувшись домой, записал эту историю в блокнот, приписав внизу: «Сюжет для сатиры. Или для басни. Или просто для смеха за ужином».

С тех пор в Петербурге среди любителей сплетен ходила шутка: мол, если видишь, что кто-то слишком торопится с катка — спроси, не друг ли он Пушкина.

2.

Вернувшись домой, Пушкин и Пётр Александрович первым делом потребовали горячего чая с лимоном и баранками и рюмку коньяка — душа просила уюта, а нервы требовали успокоения. Едва усевшись у камина, Пётр Александрович вздохнул так глубоко, будто с плеч свалилась целая гора столичных сплетен.

— Ну вот, Александр Сергеевич, теперь я понимаю, отчего люди так любят сидеть дома. Ни тебе катков, ни ярмарок, ни купцов, что глядят на тебя, как на диковинного зверя…

— А я вот думаю, любезный друг, что из этой истории непременно выйдет толк, — пробормотал Пушкин, доставая из кармана потрёпанный блокнот и огрызок карандаша. — Сюжет-то какой! Абсурд, гротеск, народный колорит… Прямо как у Гоголя, только с петербургским морозцем!

Пётр Александрович только руками замахал:

— Да бросьте, Александр Сергеевич! Ещё не хватало, чтобы вся Россия читала про моё… недоразумение. Меня же в каждом салоне будут спрашивать: «А правда ли, что вы собирались произвести полфунта колбасей?» Да я со стыда сквозь землю провалюсь!

— Не волнуйтесь, друг мой, я всё облагорожу. Сделаю из вас благородного вельможу, попавшего в нелепую ситуацию по вине злого рока и скользкого льда. А купца сделаю комическим злодеем — толстым, жадным и смешным.

Но не успел Пушкин дописать первую строчку, как в дверь громко, по-хозяйски постучали. На пороге стоял не кто иной, как Василий Андреевич Жуковский — в шубе, припорошённой снегом, с весёлым блеском в глазах.

— Слышал, слышал! — воскликнул он, сбрасывая перчатки. — Весь город только и говорит, что про... колбасу. Да вы настоящие герои дня!

Пушкин только плечами пожал:

— Василий Андреевич, умоляю, не раздувайте пламя. Пётр Александрович и так переживает.

— Переживать тут нечего! — заулыбался Жуковский. — Это же чистый сюжет для дружеской эпиграммы! Или для водевиля! Представляете: сцена на площади, купец размахивает руками, толпа хохочет, а герой трагически восклицает: «О, судьба, зачем ты так жестока ко мне на скользком льду?!»

Пётр Александрович застонал и уткнулся лицом в ладони.

— Вот видите, Александр Сергеевич? Теперь это уже не просто история. Это легенда. И она от нас не отстанет.

Пушкин задумался, потом хитро прищурился:

— А знаете что? Если уж легенда неизбежна… пусть она будет нашей. Пусть будет смешной, доброй и такой, чтобы даже купец, услышав её, улыбнулся.

И он начал писать. Не сатиру, не эпиграмму, а маленькую шуточную балладу — про мороз, про лёд, про верную дружбу и про то, как даже самое нелепое приключение становится лишь поводом посмеяться над собой.


Поехал раз Плетнёв кататься на коньках,
Скрутило тут живот. Печалька, просто АХ!
Он кучеру кричит:"А ну , давай скорей,
Не то я нарожу полфунта колбасей!"
Как ни старался кучер гнать коней,
Был продан поутру на площади злодей!



Пётр Александрович сначала ворчал, потом хмыкнул, потом не выдержал и рассмеялся. А Жуковский, читая первые строки, хлопал себя по колену и повторял:

— Гениально! Просто гениально!

К полуночи баллада была готова. Пушкин переписал её набело, поставил подпись и добавил внизу приписку: «Для узкого круга друзей. И ни слова купцам!»

А на следующее утро по Петербургу пополз новый слух — не про колбасу, а про то, как Пушкин сочинил такую смешную историю, что даже сам купец, услышав её, расхохотался и сказал: «Ну, пусть будет легенда. Лишь бы добрая».

И легенда осталась. Сначала — в пересказах за чаем, потом — в старых альбомах, а позже — в анекдотах, которые любят рассказывать у камина в морозные вечера. И всякий раз, когда кто-то попадал в нелепую историю, в Петербурге говорили: «Ну ничего, зато будет о чём рассказать. Почти как у Пушкина».

3.

На следующее утро Пушкин проснулся от тихого, но настойчивого стука в дверь. Он накинул халат, приоткрыл створку — и глазам своим не поверил: на пороге стоял тот самый купец, что вчера чуть не продал Петра Александровича на площади. Только теперь он был без крикливого плаща и без свиты зевак, а в руках держал большой свёрток, аккуратно перевязанный бечёвкой.

— Ты чего тут? — ошарашенно спросил Пушкин.

Купец потупился, потом вздохнул, будто с горы скатился:

— Простите, господин Пушкин. Вчера я, признаться, погорячился. Слух пошёл, мол, мужик какой-то небывалый, чудо-зверь… Ну, я и подумал: аншлаг, барыш, слава! А нынче мне жена всю плешь проела: «Ты что ж, говорит, людей позоришь? Это ж не медведь, это человек, да ещё и друг большого человека!» Так что я пришёл… с извинениями. И с подарком.

С этими словами он протянул свёрток. Пушкин развернул — а там была роскошная шуба из тёмного меха, мягкая, тёплая, явно дорогая.

— Это…господину Плетнёву, — тихо сказал купец. — Чтобы впредь ему на катках не зябнуть. Да и чтобы помнил: не все в Петербурге только барыш ищут, есть и те, кто совесть бережёт.

Пушкин помолчал, потом положил руку купцу на плечо:

— Спасибо. Это по-человечески.

Пётр Александрович же, услышав про шубу, сперва хотел отказаться:

— Да зачем мне? Я и в старой неплохо…

Но Пушкин его перебил:

— Бери. Не ради подарка, а ради того, что человек раскаялся. Это дороже любой шубы.

И Пётр Александрович взял. И даже улыбнулся.

А история тем временем зажила своей жизнью. В одном салоне её рассказывали как страшную байку, в другом — как курьёз, в третьем — будто сам государь велел купца наказать за бесчинство. Но ближе всех к правде оказались те, кто говорил просто: мол, был мороз, был каток, был нелепый случай, и были два друга, которые не дали друг друга в обиду.

Однажды Жуковский принёс в гости свежий номер журнала — и там, на самой последней страничке, в разделе «Разные мелочи», красовалась та самая шуточная баллада Пушкина. Подписана скромно: «А. П.». И подпись эта говорила больше любых титулов.

Пётр Александрович прочёл, покраснел, потом рассмеялся:

— Ну, Александр Сергеевич, теперь уж точно никуда не деться. Легенда.

— Легенда, — кивнул Пушкин. — Но добрая. А это самое главное.

С тех пор, если в Петербурге случалась какая-нибудь нелепица, люди только качали головами да говорили: «Ну, хоть не как с господином на катке. Там-то вообще смех сквозь слёзы был». И улыбались, потому что знали: даже из самой дурацкой истории можно сделать что-то светлое — было бы рядом верное сердце и друг, который не даст пропасть.

4.

Прошло ещё несколько недель, и зима начала потихоньку сдавать позиции: лёд на Неве потемнел, стал рыхлым, а солнце светило уже не по-зимнему ласково. Пушкин с Петром Александровичем всё чаще вместо катка отправлялись на прогулки по набережным — смотреть, как ломается лёд, как кричат чайки и как город будто встряхивается после долгого зимнего сна.

Однажды, шагая вдоль гранитных парапетов, они заметили у самой воды того самого купца — он стоял, засунув руки в рукава, и хмуро глядел на реку, будто решал какую-то важную задачу.

— Гляди-ка, Александр Сергеевич, — тихо сказал Пётр Александрович. — Будто наш старый знакомый сторожит что-то или задумал чего.

Пушкин улыбнулся:

— А может, и сторожит. Может, совесть свою бережёт.

Они подошли ближе. Купец, увидев их, сперва смутился, но потом расплылся в широкой, чуть неловкой улыбке:

— А, господа! Вот уж не ждал… А я тут думаю: вот лёд уходит, река просыпается, а мне бы что-то доброе сделать. Да так, чтобы не напоказ, а от души.

Плетнёв хмыкнул:

— От души — это хорошо. Только не надо больше никаких шубеек. Мне и эта в радость, да и зима-то кончается.

Купец кивнул, будто именно этого и ждал — чтобы ему подсказали, как загладить вину без лишних торжеств.

— Тогда вот что я придумал, — сказал он, понизив голос, словно делился тайной. — У меня в лавке мальчишка один работает, сирота. Тихий, старательный, да только грамоте не обучен. А я сам читать-писать худо умею, так что научить не могу. Может, вы, Александр Сергеевич, посоветуете, к кому его отдать? Чтобы не обидели, чтобы дело своё знал…

Пушкин на мгновение задумался, потом хлопнул купца по плечу:

— Это ты, брат, правильно придумал. Есть у меня знакомый учитель — человек строгий, но справедливый. И к детям относится по-доброму. Я письмо напишу, он мальчишку возьмёт.

А Пётр Александрович добавил:

— И я помогу. Пусть приходит ко мне по вечерам — буду ему про дальние страны рассказывать, про моря и корабли. Глядишь, и вырастет из него настоящий путешественник.

Купец так обрадовался, что даже глаза заблестели:

— Спасибо вам, господа. Честное слово, спасибо. Теперь я точно знаю: не всё в этом мире ради выгоды делается.

С того дня мальчишка стал частым гостем в доме Петра Александровича. Он слушал его рассказы, раскрыв рот, а потом бежал к Пушкину с вопросами: «А правда ли, что в Африке солнце печёт так, что камни плавятся?», «А как это — плыть по океану, когда небо сливается с водой?». Пушкин смеялся, отвечал, а иногда и сам просил Петра Александровича рассказать что-нибудь новенькое — так, чтобы и мальчишке было интересно, и ему самому на сердце становилось светлее.

А история про каток и «полфунта колбасей» постепенно превратилась в добрую городскую байку — ту самую, которую рассказывают не для смеха над чьей-то неловкостью, а чтобы напомнить: даже из самой нелепой ситуации можно сделать что-то хорошее, если рядом есть друзья, готовые не осудить, а помочь.

И если теперь в Петербурге кто-то попадал в переделку, горожане только пожимали плечами и говорили:

— Ну, бывает. Главное — не растеряться и не озлобиться. Вот как у Пушкина с Петром Александровичем: беда приключилась, а в итоге и купец добрым человеком оказался, и мальчишка грамоте выучится, и всем от этого только лучше.

Так и жила эта история — не как насмешка, а как маленькая городская притча о том, что доброта и дружба способны даже самую нелепую беду превратить в доброе дело.

5.

Весна в тот год пришла рано: Нева сбросила ледяные оковы, и город будто вздохнул свободнее. В один из таких солнечных дней Пушкин сидел у окна и смотрел, как по набережной бегут ручейки, а мальчишки пускают по ним бумажные кораблики. Рядом, по привычке устроившись в глубоком кресле, Пётр Александрович листал старую книгу с гравюрами про морские путешествия.

— Знаешь, Александр Сергеевич, — негромко сказал он, — а ведь история-то наша, выходит, не закончилась на той площади. Она дальше пошла.

Пушкин улыбнулся:

— Конечно, не закончилась. Разве история кончается там, где кончается смех? Она продолжается там, где начинается доброе дело.

В этот момент в дверь постучали — не громко и требовательно, как бывало у деловых гостей, а робко, по-домашнему. На пороге стоял тот самый мальчишка, теперь уже не такой застенчивый, как прежде. В руках он держал аккуратно сложенный листок.

— Вот, Александр Сергеевич… Я сам написал. Учитель сказал, что почти без ошибок.

Пушкин развернул листок — и на нём неровным, старательным почерком было выведено: «Рассказ про то, как купец стал добрым и как я учусь читать». Дальше шли несколько абзацев: про лёд, про испуг, про шубу, про вечерние рассказы Петра Александровича — и про то, как теперь он сам хочет стать человеком, который другим помогает.

— Какой ты молодец-то, — тихо сказал Пушкин и переглянулся с Петром Александровичем. — Видишь, друг, вот она — настоящая концовка. Не там, где всё утихло, а там, где кто-то взял и сам что-то хорошее написал.

Мальчишка покраснел, но глаза у него светились.

— А можно я ещё расскажу? Про то, как дальше будет?

— Можно, — кивнул Пётр Александрович. — И даже нужно. Пусть историй будет много. Пусть они идут дальше, от сердца к сердцу.

С тех пор в Петербурге эту байку рассказывали не только как смешную историю про каток. Её вспоминали, когда кто-то хотел сделать доброе дело, но боялся: мол, начни с малого, а дальше само пойдёт. И если кто-то вдруг стыдился своей неловкости, ему говорили: «Да ладно, вспомни историю с Пушкиным — и у них нелепица вышла, а сколько добра из неё родилось!»


Воскресенье, 6 сентября 2026 г.

06:06.

Залетела синичка в дом,
Бьётся бедная о стекло.
Написал–в горле горя ком,
Смерть ведь это...


Унесло мои мысли прочь.
Я приметам не верю совсем.
Лучше буду спать я всю ночь,
Сыт и пьян, и, конечно, нем!

Смерти – НЕТ, пока не пришла,
А пришла–опять её НЕТ!
Нам о том говорит каббала,
И какой-то еврейский поэт.

Так давайте же просто ЛЮБИТЬ,
Просто ЖИТЬ, позабыв о том,
Что мы смертники. И строчить
На листочке бумажном: "Шолом!

‎Пятница, ‎21 ‎августа ‎2026 ‎г.

15:33:28

Весной простыло дышит снег,
Хрипит осипшей дудкою,
Как будто целый взвод сопит,
Разбуженный побудкою.

И грязная течёт вода
Между стволов еловых,
Сереют в небе провода
Столбов черноголовых.

Сковало всё ещё в лесу
Морозом. Ночи длинные
Утешат старую лису,
Подарят сны невинные.

И только робкий солнца луч
Согреет тело старое.
Ей снится лето, дуб скрипуч
И лИса плоть поджарая!

‎Пятница, ‎21 ‎августа ‎2026 ‎г.

13:07:09

Пришёл сосед.
Бледен и волосат.
Губы трясутся,
Дрожат руки.

В мешочке шёлковом
Самосад,
И в пятнах кровавых
Брюки.

Закурили.
Выпили по сто грамм.
–Грохнул старуху?–
Да, работа теперь столярам.
Пришьют бытовуху!

Налил стакан,
Потом другой.
Позвонили соседке Зине.
Она крутила немытой башкой,
Даром что на аминазине!

Стриптиз танцевала
Голая на столе.
Сосед плакал и в любви
Объяснялся.

Утром ушли навеселе.
Сосед уже ничего не стеснялся.
–Что и говорить, весело на селе!–
Громко сказал я и рассмеялся.

‎суббота, ‎22 ‎августа ‎2020 ‎г.

17:05:07

Нас утро встречает осенним туманом.
И пахнет росою и воздухом пьяным...
А серые тучи–журавликов стая,
Взлетели все разом и вскоре растают...

Взмахнут над полями крылом тёмно-серым,
В пруду отразятся смешным гулливером.
Прощальный кружок над родной стороной,
Курлычат: "Прощай! Мы вернёмся домой!"

Четверг, 24 сентября 2020 г.
10:03:08

Немы дерев могучие столбы.
Они касаются холёными ветвями
Всех проходящих. Между ними Ты
И Я средь них. С раскосыми глазами!

Зачем пришли, зачем зашли сюда?!
Покой нарушили природный, тёплый, светлый.
Смотри, вот над тобой танцует Стрекоза.
Её жужжание, как призрак одноцветно!

Тропинка вдаль бежит. Попробуй догони!
Петляет, словно заяц среди сосен.
Горят теплом спасительным огни.
И ясно всем, что скоро будет осень!

среда, 16 сентября 2020 г.

19:23:59

Небо хмуро. Осень в поле
Собирает урожай:
Труп осиный, зяблик сирый
И, конечно, юный зай!

Всё покрылось пеплом серым.
Отцвело, разбилось в край.
Всё укутано "мохером":
И тропинка и сарай.

Всё укроет Ночь-служанка.
Утром рано снег пойдёт
И ручья живую ранку
Перевяжет, изведёт!

среда, 16 сентября 2020 г.

18:48:37

Я водку пил напополам
С вином и даже с пивом.
И в результате стал я хлам,
Стопариков комдивом.

Их на столе неполный взвод:
Пятнадцать тонких душ.
Один давно не видел вод,
Но пахнет, как сто груш!

Другой, как метросексуал,
Сияет ободком.
Но я уверен, что в душе,
Мечтает быть быком.

Я их собрал. И в бой идут
Они за рядом ряд.
А позади загрядотряд–
Поймают–зачморят!

Бойцы стояли на столе,
Пустые, как столбняк.
И отражался в хрустале
Пропивший всё бедняк!

Комдив стопариков
Лежит и дышит через нос.
Как хорошо, что мало ел,
А то б беда–понос!

Воскресенье, 13 сентября 2020 г.

18:53:19

Однажды дворник Фрол Колбаскин
Решил порядок навести.
Для этого, как фея в сказке,
Котяшек ядом извести.

Купил отравы поц в аптеке:
Коробок сорок мышьяку.
–Уверен, рады будут дети,
Когда котеек изведу!

Вмешал мышьяк в коробку с фаршем,
Полил для вкуса молоком.
Всё быстро делал, маршем, маршем!
Но был замечен он Котом.

Хозяин был двора Котяра,
На свете жил лет двадцать пять.
И от такого, скажем, дара,
Он стал немножко уставать.

И, увидав с балкона действо,
Решил сожрать один весь яд.
Пускай свершится же злодейство-
Ведь всё ровно мне помирать!

Кряхтя, вертя хвостом облезлым,
Съел Кот смертельный этот фарш.
Лежал он трупиком болезным,
Свершился гордый сей демарш.

Белел под солнцем старый зубик-
Не удалось свершиться злу!
А вечером тащили трупик
Все мыши, прокричав хулу!

На трупик набросали мусор,
А сверху кто-то вставил крест.
Он кривоват и очень узок,
Но виден был котам окрест!

А Фрол на радостях напился,
Потом пошёл в парилку он.
Там поскользнулся и убился.
Не в пользу вышел выпивон!

Пятница, 11 сентября 2020 г.
16:30:59

Таракан ползёт по стене,
Я молча смотрю на него.
Он смотрит, как я смотрю,
И думает: "СУЩЕСТВО!"

Кивает бродяга босой головой,
Усишки, как дубль В(W).
А ВЕДЬ ПО СУТИ–ПАРЕНЬ ГЕРОЙ–
Циркач на моём бревне.

От шкафа до плошки с живой водой
Ему идти и идти.
Но ничего, он поц молодой,
Ему не страшно в пути.

Но мне надоело смотреть на него:
Он выпьет мой водный запас.
И я прекращаю его воровство–
Бью тапкою в правый глаз!

Но не попал я на этот раз.
Он мне посмеялся в лицо.
И я в раздражении лёг на матрац,
Своё почесав яйцо!

11.09.2020

Простите меня, тараканы,
Что я отравил вас ядом.
Уж больно нахально бродили
Своим миллионным отрядом.

Пытались залезть мне в ухо,
А там ведь из серы пробка.
И я, как будто, старуха-
По жизни сука и жмотка.

Всю воду выпили в доме,
Все крошки подъели, заразы.
А я ведь оставил на завтра
Из мяса такие...зразы!

И вот развёл я в водице
Весь яд, что купил я когда-то.
Набрызгал на стены и на пол,
Держитесь теперь вот, ребята!

Беззвучно орали от боли
Полки тараканов и роты.
-Воли, мы требуем ВОЛИ!-
Кричали, страдая от рвоты.

Бежали они утопиться,
Хрустели их жёсткие ноги,
Как будто суставы из пиццы.
Как будто есть у них боги!

Но боги от них отступились-
Не любят членистоногих.
И медным тазом накрылись
Их счастье и слава. Убоги!

Их трупики сохнут под солнцем,
Воняют они, словно розы!
Пошлю их в подарок габонцам,
Утру их кровавые слёзы.

Их смолют и сделают кашу.
С маисом съедят их габонцы.
И будут лежать они пьяны
Под африканским СОЛНЦЕМ!

Пора закругляться, ей Богу!
И я закругляюсь, ребята,
Пора на работу. В дорогу!
Бегу, уподобясь бульдогу!

‎Пятница, ‎21 ‎апреля ‎2023 ‎г.

13:23:09

Мрак ночной сиял в посуде,
Медной, звонкой, боевой.
В коридоре спали люди,
В головах царил покой.

...Расцветали на полянах
Голых женщин провода.
Их наяривал на шпагах
Дикий вепрь. Цвела вода.

И слоилась негра кожей
Ночь, познавшая уют.
И od morza и do morza
Шёл поляк, жуя урюк.

Пел в песках солёных
Раком кем-то брошенный
Призыв: Мойте тело аммиаком!
Применяйте абразив!

Пусть сияет Николая
Узкоглазого прищур,
Пусть икона громко лает,
Отгоняя Беса-Чур!

Чур же спит на дне колодца,
Весь засыпан белизной.
Там нет солнца, тьма до донца
И вода бежит нагой.

Там духовная преграда
Из замученных костей,
Там награда ждёт варяга
На костре из желудей.

Пусть заутреня мигает
Выбив сон из наших душ.
Пусть сияет, пусть моргает,
Бьёт по темени баклуш!

Тут чихнул мозгляк проголклый,
Дух от ужаса распух
И упал на лоб молОдца,
Раздавив влюблённых мух!

Вторник, 8 сентября 2020 г.

22:05:20

Я сижу на кровати, обхватив руками колени, положив на них подбородок. Сижу и медленно-заунывно тяну одну ноту. А-а-а, потом она медленно перетекает в О-о-о, потом в У-у-у...Я делаю губы трубочкой и тяну а-у-а и а-о-у-у...Мне скучно сегодня. Просто ужасно скучно. Смертельно скучно.
Я один сижу, все куда-то разбрелись по делам. Только бабушка Оля, как всегда, чем-то занята на кухне. Даже на втором этаже деревенской избы мне слышно, как она ходит по кухне, как скрипят половицы. Слабо доносится терпкий запах свежесваренного холодца. Пахнет и гвоздикой, луком, и перцем.
Вчера зарезали овечку. И мне её ужасно жалко. Маленькая и пугливая, она осторожно брала у меня из рук кусочки хлеба, смешно перебирая розовыми гуттаперчевыми губками. Я старался погладить её по белому холодному носику, пока она жевала хлеб. Иногда мне это удавалось, но чаще всего она пугливо отскакивала в сторону и пряталась в чёрной глубине хлева.
И вот теперь её больше нет. И никогда не будет. Здоровый дворовый пёс по кличке Полкан громко хрустит её костями, которые щедро навалены у его будки горой. Мне запрещают подходить к нему, потому что он однажды сильно меня напугал. Может он просто хотел лизнуть меня в щёку, а я испугался его огромной распахнутой пасти с жёлтыми клыками. Я стоял, как вкопанный, зажмурив глаза и...молчал. Хорошо, что бабушка Оля увидела и подхватила меня на руки. Сутки после этого я молчал. А потом снова заговорил. Бабушка боялась, что я стану заикой, но пронесло... И вот мне её ужасно жалко. Слёзы наворачиваются на глаза просто. И я плачу . И её жалко, и себя мне тоже почему-то жалко...
А в комнате совсем темно. Только в окно попадает свет от уличного фонаря. Зима на дворе. Снега много намело, почти до самого окна. Воздух на улице стал таким тяжёлым и густым, что мне даже тяжело им дышать. Во время прогулки мне повязывают шарфик прямо на рот. От мороза и брови и ресницы быстро покрываются инеем. И только шарфик против моего рта темнеет мокрым пятном. Мне это ужасно не нравится. Мокрые ворсинки так и лезут в рот. Я всё время стараюсь стянуть шарфик и вдохнуть свежий воздух, но от этого ещё хуже. Мороз так и хватает за горло и нос, что я быстро снова натягиваю шарфик. Что поделаешь, приходится терпеть.
Лужи во дворе промёрзли насквозь. По краям прикипел снег, а середина жирно блестит, ну совсем как тарелка с холодцом. Я ужасно люблю стукнуть ногой в валенке с калошей по луже. Лёд громко хрустнет, как выстрелит, а потом разлетается на куски. Я беру их в руку и смотрю на солнце. Тусклое и матовое, оно еле пробивается сквозь толщу льда. Так и хочется полизать языком этот розовый леденец. Но я уже мальчик учёный и не позволяю себе таких глупостей. Однажды я наломал сосулек с крыши сарая и нализался до сильной ангины. И больше болеть у меня как-то желания нет.
Между двойными оконными рамами мама положила ярко-красные рябиновые гроздья для красоты. Иногда прилетали снегири и стучали клювиками по стеклу, думая, что это им угощение приготовлено, но не тут то было. Они недовольно вертели головками, громко чирикали и улетали. От мороза на стекле сказочные узоры: и деревья, и кусты, и даже волшебные цветы расцвели. Я люблю вытапливать пальцами на замёрзшем стекле человеческие фигурки. Точка, точка, огуречик. Вот и вышел человечек!
А ещё я любил рисовать на заснеженном стекле моих любимых сказочных героев: Кота в сапогах и Красную Шапочку. Ну уж очень они мне нравились. Так и вижу их сейчас, как будто они ожили. Кот в сапогах с огромными ботфортами, а на голове шляпа с плюмажем. На поясе шпага. И весь он такой сильный и ловкий, что мне иногда хотелось превратиться из человека в Кота в сапогах. А Красная Шапочка. Она была такая миленькая и нежная в своём красном чепчике. На щёчках розовый румянец, губки бантиком. Ну как в такую красавицу да не влюбиться! И влюблялись. И думаю, что не только я один. И на полу яркое пятно, как будто это луна отражается в волнах морских. И мне кажется, что я капитан, а моя кровать с холодными блестящими прутьями-настоящий корабль. А разве капитан может плакать. Нет. И я уже не плачу. Слёзы сами собой высохли.
Мне уже совсем нескучно. Как будто огромные
волны бьются о борт моего корабля. Я сильно раскачиваюсь из стороны в сторону и чувствую, что не положи папа длинную толстую доску сбоку кровати, то я непременно свалился бы на пол.
А так и капитан на мостике и корабль цел и невредим. Только ужасно скрипят железные пружины матраца. Но это ничего. Ведь они железные!

Однажды во двор нашего дома заехала большая чёрная машина. Из неё выскочили два человека и быстро зашли в подъезд. Антон, мальчик десяти лет в красных штанах, сказал:
–Ого! Это же американская машина марки "ФОРД!"
Ваня, мальчик девяти лет в синих штанах, на это возразил:
–Нет, вовсе и не американская, а наша–советская!
–Как это не американская, как точно американская. Я это верно знаю!–обиделся Антон.–У меня папа каждый вечер слушает "Голос Америки" и всё про эту Америку знает.
На это Ваня хмыкнул и плюнул Антону под ноги. Антон хотел было уже пнуть Ваню ногой, но передумал.
-–Нет, американская!–сказал Антон.
–Нет, советская!–возразил Ваня.
–Нет американская!–снова сказал Антон.
–Чем спорить, подошли бы и спросили у водителя!–заметила умная девочка Полина, что проходила мимо них с петушком на палочке в одной руке и скакалкой в другой.
–А вот раз ты сомневаешься, что машина американская, то сходи и спроси у шофёра, если не боишься, конечно!–сказал Антон.
–А что мне бояться-то, я не слушаю по ночам "Голос Америки", как некоторые!–съязвил Ваня.–Возьму и спрошу!
–Да где тебе спросить, ты же трусишка! А не слушаешь ты потому, что у вас и радиоприёмника нет!–засмеялся Антон.
–Я?–возмутился Ваня и засопел. Насчёт радиоприёмника возразить было нечего.
–Ты, а кто же ещё!–ухмыльнулся Антон и на всякий случай отошел в сторону.
–Всё, я пошёл!–сказал Ваня, подтянул штаны и, медленно перебирая ногами в запылённых сандалетах, пошёл к машине. Только он хотел постучать в водительскую дверь и спросить, как резко скрипнула дверь подъезда, и во двор вышли два высоких военных в чёрных кожаных плащах и фуражках с красной звездой. Они вели под руки отца Антона, крепко сбитого русоволосого мужчину лет тридцати пяти. Правый глаз его заплыл и почти закрылся. Из носа сочилась кровавая юшка. Он как-то растерянно посмотрел на ребят, рот его скривился. Он посмотрел на Антона и хотел было что-то сказать, как его подтолкнули военные.
–Не положено!–строго сказал один из них.
Тут открылась задняя дверь машины, они быстро втолкнули отца Антона и запрыгнули сами. Урча и подпрыгивая на колдобинах, автомобиль поднял тучу пыли и медленно выехал на улицу.
Антон молча стоял и смотрел на это широко открытыми глазами. Потом он рванул с места и побежал за машиной. Он бежал и махал рукой, пока она не скрылась за поворотом. Потом он медленно вернулся, не поднимая головы прошёл мимо Вани и вошёл в свой подъезд.
–И всё-таки это была не американская машина!–тихо сказал Ваня и пошёл домой готовить уроки. Завтра предстояла контрольная по математике.

‎Суббота, ‎31 ‎августа ‎2019 ‎г.

15:34:03

Концерт устроили однажды
Четыре признанных творца.
Один был лысиною важный,
Другой нёс скрипку у лица.

А третий, потный барабанщик
В курчавой шапочке волос,
Как опьянённый жизнью банщик,
Клиентов доводил до слёз.

Четвёртый трогал фортепьяно,
Касаясь клавиш, а нога,
Как перевозчик шибко пьяный,
Дрожала в шубе сапога.

А ночь катилась с редким шумом
По крымским чёрным городам.
Жилось там сладко тугодумам,
Что верили советским льдам.

Напрасно. Вера ненадёжна,
Пусть и из сахарной воды.
А лестница? На вид вельможна,
По сути–вой Кола Бельды!

А слушатель? На подоконник
Воссев, кожанкою скрипя,
Цедил вино и как покойник,
Сухие вниз бросал слова.

Как парусиновая роба,
Как медный маятник,
Как здоба, они летели по трубе,
Вопя и кланяясь звезде.

И, отражаясь в мрачной луже,
Свиваясь локоном тугим,
Калёной тенью, глуше, глуше...
Они влетали в чьи-то уши.

И пахло праздником морским.
Неудивительно, ведь моря
Густая пенилась волна.
Она неслась с песчинкой споря

О сути жизни, бытия!
А фонари, как часовые,
Внимательные, молодые,
Всё брали под своё крыло.

И всё сверкало и цвело!
А публика? Всегда беспечна,
Курноса, даже молодечна,
Шуршит железною фольгой,

Колючей, как собачий вой.
Но вот начало. Тень возникла.
Сверкали пуговиц огни:
То дирижёра в зал ввели.

Роскошные глаза сияли,
В них отражалось счастье быть!
А руки? Руки томно мяли
Платок и палочку. И нить!

Она висела, как удавчик,
Спокойно. Хвостик, как культя.
Но морщился певца рукавчик,
Заученно в оркестр твердя:

–Давно готовы все к МузЫке,
Пора бы что ли начинать!
И в самом деле – сникли крики,
И шум, и даже Благодать,

Шумливая, как сто китайцев,
Дразнящих Царское Село,
Сидела смирно, грея яйца,
Зажав меж ляжек помело.

Тут звук возник, дразнящий нёбо,
Скрипичный, острый и косой.
Он всех доводит до озноба
Своей улыбкою смурной.

И повинуясь этим звукам,
Тромбон и альт идут вперёд
По старым грозным акведукам
В горящий Рим.

Нерон берёт златую арфу
И, глядя на пожар внизу,
Поёт. Дрожит монокль
Блестящий в его танцующем глазу.

Толпа, раздавленная звуком
И кровью преданных блудниц,
Вопит в восторге. Этих лиц
Давно не видела столица.

А барабаны рвали кожу,
Огонь бросая в небеса.
Литавры, вторя, били в рожу,
Ломая ноздри. Голоса

Хористок знойные, сплетаясь,
В сушёную проникли плоть.
И партитура, опъяняясь,
В экстазе пьяном извиваясь

Старалась знаком им помочь...
И пенилось вино в бокалах,
И так звенели голоса,
Что и рассвета полоса

Услышав это...задрожала,
В испуге выпучив глаза.
Сгорела Музыка! Исчезли
И сладкий дым, и пепел нот.

Недоумённо смотрит кот
На шелест порванных программок.
Как мыши меж рядов скользят
Кусочки титулов и званий.

Лишь Вечность вечно молода.
Она и мне родня. Я знаю!
Пусть побелела борода...
И мне знаком песок Синая,

Но рано говорить: Прощай!
Ещё не всё мы испытали,
Ещё не нам звенит трамвай,
Что довезёт и нас до Рая.

Ещё не выпито вино,
Ещё любить мы не устали,
Хоть плоть слаба и нас "достали",
Но умереть? Исключено!

воскресенье, 6 сентября 2020 г.

15:17:48

Глава 1. Идея


В один из хмурых ноябрьских вечеров тридцать восьмого года, когда над Москвой висело низкое свинцовое небо и метель заметала Арбат, товарищ Сталин, попыхивая трубкой, разглядывал карту Солнечной системы, развешенную в кабинете на стене. Карта была приложена к свежему номеру журнала «Техника — молодёжи», и к ней прилагалась статья некоего инженера Рябушкина под названием «Солнце — друг пролетариата».

Статья утверждала, что внутри Солнца скрывается колоссальная энергия, которая, буде она поставлена на службу делу мирового коммунизма, решит все проблемы человечества разом: и хлеб, и сталь, и электричество. Инженер Рябушкин, разумеется, предлагал только теоретические выкладки и честно признавал, что до Солнца пока не долететь. Но товарищ Сталин не терпел слова «пока».

Через два дня в Кремле состоялось совещание. На нём присутствовали Молотов, Ворошилов и Берия. Каждому был вручён конверт с надписью «Сов. секретно. Только лично». В конверте лежал один листок с коротким текстом, написанным от руки синим карандашом:

«Товарищи! Мы полетим на Солнце и заберём его силу. Кто против?»

Против не был никто.

Глава 2. Дирижабль


Для полёта выделили дирижабль «20 лет РККА», построенный к двадцатилетию Красной Армии. Он был огромен — триста метров в длину, с гондолой, обитой изнутри дубовыми панелями, будто не воздушный корабль, а кабинет наркома. Внутри гондолы располагались: кожаные кресла, большой стол для совещаний, карта мира и портрет Маркса, вматривавшийся в экипаж с укоризненным любопытством.

К дирижаблю приделали два новейших двигателя конструкции Циолковского — по слухам, сам Константин Эдуардович, узнав о цели полёта, покачал головой и сказал: «На Солнце? Гм. Это смело». Больше он ничего не добавил.

Оболочку покрасили в красный цвет — чтобы Солнце увидело своих. На борту крупными белыми буквами написали: «Солнце — народному хозяйству!»

Грузовой отсек набили припасами: галеты, тушёнка, три ящика боржоми (по личному настоянию Берии, который не пил ничего другого), папиросы «Герцеговина Флор» — двадцать блоков, и — по требованию Ворошилова — полный парадный мундир маршала с маршальскими звёздами, «чтобы явиться пред Солнцем подобающе».

Пусковая площадка была оборудована в тайге под Горьким, вдали от посторонних глаз. Охрану несла целая дивизия НКВД.

Глава 3. Вылет


Утро выдалось безветренным и серым. Дирижабль поднялся беззвучно, словно серебристая рыба, всплывающая из тумана. На земле остался молодой инженер Рябушкин — его не взяли: «Инженеры нужны на земле, товарищ Рябушкин, — сказал ему Берия, улыбнувшись так, что у Рябушкина похолодело в животе, — а мы сами справимся».

В гондоле устроили первое в истории совещание на высоте полутора километров.

Товарищ Сталин раскурил трубку и сказал: — Итак, товарищи. План такой. Летим на Солнце. Прилетаем. Берём солнечную силу. Возвращаемся. Вопросы?

Молотов поднял руку. — Товарищ Сталин, на каком расстоянии от Солнца мы остановимся? — Близко, — ответил Сталин. — Но не вплотную. Дадим Солнцу увидеть нашу решимость.

Ворошилов спросил: — А если Солнце будет сопротивляться? — Товарищ Ворошилов, — Сталин посмотрел на него поверх трубки, — Солнце — это стихия, а стихия подчиняется воле партии. Разве нет?

Ворошилов согласился, что, безусловно, подчиняется.

Берия молчал и улыбался, записывая что-то в чёрную тетрадь.

Глава 4. Полёт


Первые сутки прошли спокойно. Под дирижаблем проплывала Земля: сначала леса, потом степи, потом горы — Кавказ, который Ворошилов узнавал по очертаниям, тыча пальцем в иллюминатор и приговаривая: «Вот, вот здесь у нас Клухорский перевал, помните, товарищ Сталин? В гражданскую я там дрался». Сталин кивал и курил.

На вторые сутки дирижабль миновал атмосферу. Голубизна за иллюминаторами погасла, сменилась чёрной, бездонной пустотой, в которой Земля повисла маленьким шариком — будто голубой мяч, забытый в тёмной комнате. В гондоле стало тихо. Даже моторы казались тише, словно стеснялись гудеть в космосе.

Молотов первым нарушил молчание: — Товарищ Сталин, позвольте доложить. Температура за бортом — минус двести семьдесят градусов. Но внутри гондолы плюс восемнадцать, отопление работает.

— Хорошо, — сказал Сталин. — А Солнце?

— Солнце впереди. Ярче, чем обычно.

И правда: впереди, в чёрноте, горело Солнце — маленький, но ослепительный диск. С каждым часом он становился больше. К исходу третьих суток он уже заполнял половину неба — жёлто-белая, дрожащая стена огня, от которой гондолу трясло.

Берия выглянул в иллюминатор и сказал: — Красиво. Жарко, правда.

Глава 5. Приближение


На четвёртые сутки температура в гондоле достигла тридцати пяти градусов. Оболочка дирижабля, выкрашенная в красный цвет, начала коробиться, а портрет Маркса в углу слегка покосился — словно Карл Маркс отворачивался, не желая видеть, что творится.

Товарищ Сталин снял френч, остался в гимнастёрке. На лбу у него блестели капли пота, но лицо было спокойное.

— Товарищи, — сказал он, — мы приближаемся к цели. Готовьтесь брать солнечную силу.

Ворошилов надел парадный мундир — при потоке жара, который струился от Солнца. Погоны маршала блестели так ярко, что больно было смотреть. Молотов, напротив, стянул пиджак и сидел в рубашке с закатанными рукавами, делая записи в блокноте.

— Расстояние до Солнца — четыре миллиона километров, — доложил он. — Температура за бортом — плюс шестьсот градусов. Оболочка начинает плавиться.

— Не обращать внимания, — сказал Сталин. — Летим дальше.

Берия подошёл к иллюминатору. Солнце теперь занимало весь обзор — ревущая, булькающая стена плазмы, в которой вспыхивали и гасли протуберанцы, каждый величиной с десять Земель. Он долго смотрел и сказал:

— Знаете, товарищи, а Солнце — оно большое. Очень большое.

Это было, пожалуй, самое честное, что он сказал за всю жизнь.

Глава 6. Последнее совещание


Когда температура в гондоле перевалила за шестьдесят, а дубовые панели начали дымиться, Сталин собрал товарищей за столом.

— Товарищи, — сказал он, вытирая пот платком, — положение серьёзное, но не безнадёжное. Мы видели Солнце. Мы убедились, что оно существует. Теперь надо решить: как забрать его силу.

Молотов, у которого усы прилипли к верхней губе от пота, сказал: — Товарищ Сталин, может быть, нам стоит вернуться и отправить комиссию?

— Возвращаться? — Сталин поднял бровь. — Товарищ Молотов, мы не из тех, кто возвращается. Мы из тех, кто берёт.

Ворошилов, весь мокрый от жара в парадном мундире, который к тому моменту пропотел насквозь, встал по стойке смирно: — Товарищ Сталин! Разрешите доложить! Предлагаю атаковать Солнце по-кавалерийски: на полном ходу врезаться в его поверхность и забрать силу штыком!

— Солнце газовое, товарищ Ворошилов, — мягко сказал Молотов. — Штык туда не войдёт.

— Тогда саблей, — не сдавался Ворошилов.

Сталин кивнул, словно обдумывая. Потом сказал:

— Решение принято. Летим в Солнце. Товарищ Молотов, запишите: «Советский Союз завоёвывает Солнце. Год 1938. Товарищ Сталин — рулевой солнечного похода».

Глава 7. Солнце


Последние минуты дирижабля «20 лет РККА» видел, пожалуй, никто. Или, быть может, видел — вон та одинокая чайка, летевшая где-то над Тихим океаном на Земле, мельком глянула на небо и решила, что ей показалось.

Дирижабль ткнулся в солнечную корону, как мотылёк в лампочку. Красная оболочка мгновенно вспыхнула — будто флаг, подожжённый зажигалкой. Гондола продержалась ещё тридцать секунд, кренясь и вращаясь в потоках плазмы. Внутри, если прислушаться, можно было различить три голоса: один кричал «Ура!», второй что-то записывал, а третий молча улыбался. Четвёртый — с трубкой — молчал и, вероятно, курил.

Через минуту от дирижабля осталась горстка пепла, которую солнечный ветер развеял по системе.

На Земле инженер Рябушкин, получив известие, что полёт не вернулся, три дня не выходил из комнаты, а потом всё-таки написал статью. Называлась она «К вопросу о солнечной энергии в народном хозяйстве», и в ней ни словом не упоминался дирижабль. Редакция журнала «Техника — молодёжи» статью приняла и напечатала в апрельском номере.

Эпилог


Прошли годы. Дирижабль «20 лет РККА» так и не нашли — что неудивительно, учитывая, где он пропал. Зато в тридцать девятом году в школе номер сорок семь города Горький на уроке астрономии учительница, старенькая Марья Петровна, рассказывала ученикам о Солнце и между делом сказала:

— А знаете, ребята, есть такая легенда, что наши руководители хотели слетать на Солнце. Но это, конечно, чепуха.

Вовочка с последней парты поднял руку и спросил:

— Марья Петровна, а почему не слетали?

— Потому, Вовочка, что на Солнце очень жарко. Туда даже смотреть больно, не то что лететь.

Вовочка подумал и сказал:

— А они бы ночью полетели.

Класс засмеялся. Марья Петровна — нет. Она вдруг задумалась, посмотрела в окно на низкое осеннее солнце и тихо произнесла:

— Может, и надо было ночью.

Больше она ничего не добавила.

‎Четверг, ‎27 ‎августа ‎2026 ‎г.

В коммуналке на канале Грибоедова, дом девять, квартира четырнадцать — двадцать комнат, тридцать два жильца и один ящер.

Савелий Дормидонтович Пузырёв слесарил на «Красном треугольнике» с тридцать восьмого года. На работе — тихий, сутулый, с вечно жирными руками и гвоздём в нагрудном кармане. Соседи знали его как неприметного мужичка, который вечно что-то чинил в коридоре — то вентиль подкрутит, то дверь подправит, то провод синей изолентой перемотает. Никто не спрашивал, зачем он это делает. В коммуналке человек, который чинит, — ценность неприкосновенная.

А по вечерам, ровно в двадцать три ноль-ноль, Савелий Дормидонтович запирался в своей шестиметровой комнате, задёргивал ситцевую занавеску и начинал дышать часто-часто. Потом тело его — серое, в бурых пупырышках — текло, удлинялось, лоснилось. Пальцы рук срастались, ногти чернели и загибались когтями. Хвост, толстый и мощный, вырастал из копчика, как водосточная труба. Глаза становились жёлтыми, с вертикальным зрачком. Ящерица — размером с добрую лодку — прижималась к потолку комнаты, потом просачивалась под дверь, как тесто через воронку, и исчезала в коридоре.

Коридор в квартире четырнадцатой был существом самостоятельным. Длинный, тёмный, вечно влажный — то ли от протечек, то ли от сырости подвальной стены, — он извивался меж комнат, как кишечник. Стены были обиты: лыжи, велосипед «Школьник» без переднего колеса, детские санки, чемоданы, связки лука, клетка без попугая, зеркало с трещиной, скатанные ковры, кроватные пружины. Всё это висело, стояло, лежало, наваливалось — и образовывало идеальную среду для засады.

Ящер Савелий врастал в этот хлам, как мох в камень. Камуфляж у него был феноменальный — серо-бурый, под цвет стен и труб. Он мог не шевелиться часами. Не шевелился и ждал.

Ночью в коридор выходили по нужде. Туалет был один на тридцать два человека, и от него к коридору тянулась тропинка — вытоптанная, тёмная, без единой лампочки. Кто-то шлёпал в тапках, кто-то босиком. Кто-то в страхе нёс перед собой свечу. Кто-то — фонарик «Жучок». Савелий не трогал всех. Он выбирал. Выбирал тех, кто шёл медленно, кто зевал, кто был в рассеянности. Тех, кто не кричал бы долго. И никогда — тех, у кого была собака. Собаки чуяли. Две дворняги в квартире — Муха и Казбек — вечно рычали на стены, но жильцы списывали это на крыс.

Жертва исчезала тихо. Хруст — как у морковки. Пару раз кто-то слышал странный звук в коридоре, но объяснял его старыми трубами. Жильцы исчезали и раньше — спивались, съезжали, уходили к родственникам. В доме на сорок комнат это не событие. Список на двери обновляли, и всё.

Поговаривали, что в году сорок восьмом пропал дядя Гриша из комнаты двенадцатой. В пятьдесят третьем — тётя Поля с пятой. В шестьдесят восьмом — студент-заочник с одиннадцатой, который снимал угол. Но никто не связал эти пропажи воедино. В коммуналке люди растворяются, как сахар в чае. Это норма.

А Зинаида Аркадьевна Гоц была нормой противоположной.

Она занимала комнату номер два — большую, с балкончиком, с видом на канал. Комната была обвешана портретами вождей, вырезками из «Правды» и грамотой за первое место в социалистическом соревновании среди добровольных народных дружин. Зинаида Аркадьевна была общественница от Бога — или, вернее, от райкома. Дружинница, активистка, заместитель старосты по культмассовой работе, председатель жилищного собрания, внештатный инспектор горздравотдела и просто человек, который знал про каждого жильца всё, включая то, что сам жилец предпочёл бы забыть.

Она стучала в двери, если телевизор работал после одиннадцати. Она проверяла, кто как моет свою часть плиты. Она составляла графики дежурств по уборке кухни и туалета и вывешивала их на дверь кухни, сопровождая выговорами тех, кто график нарушал. Она ходила в участок и писала на соседей — за шум, за пьянку, за «антисанитарию». Она знала участкового по имени-отчеству. Участковый её боялся.

Зинаида Аркадьевна носила тёмно-синий халат в белый горошек, валенки, обшитые кожей, и вязаную шаль из козьего пуха. На голове — вечные бигуди, прикрытые платочком. Лицо у неё было квадратное, с маленькими глазами, которые смотрели так, будто заранее в чём-то вас обвиняли. Голос — такой, от которого штукатурка осыпается.

Савелий Пузырёв её ненавидел. Как ящер — биологически, нутром. Как человек — за то, что она трижды писала на него заявление: за хранение металлолома в коридоре, за «самовольное изменение конструкции дверного проёма» и за то, что он чинил кран без вызова сантехника из ЖЭКа, что она называла «самоуправство и посягательство на социалистическую дисциплину труда». Последнее заявление кончилось для Савелия беседой с председателем домкома и строгим выговором с занесением. Зинаида Аркадьевна после этого ходила по коридору с видом человека, который отстоял Родину.

Она была единственной, кого ящер не ловил. Не из страха — из стратегии. Общественницу невозможно съесть незаметно. Её отсутствие заметят мгновенно. На неё был завязан весь механизм квартиры — графики, собрания, обходы. Она была шестерёнкой, без которой всё скрипело. Убрать её — значит, обратить внимание на коридор. А коридор — это среда. Среду надо беречь.

Но в ноябре восемьдесят первого года что-то сдвинулось. События того месяца складывались, как домино.
В начале ноября ЖЭК прислал бумагу: в четырнадцатой квартире будет произведён ремонт коридора — побелка стен, замена трубы, установка новых дверей. Зинаида Аркадьевна, получив бумагу, прочитала, губы сложила в струночку и сказала: «Наконец-то!». Она тут же составила план работ, расписание дежурств жильцов по выносу хлама и повесила его на стену у входа.

Савелий Дормидонтович прочитал расписание и понял: среду уничтожат. Хлам снесут. Коридор побелят. Трубы сменят. Стены станут гладкими, светлыми, стерильными. Некуда будет врастать. Нечем будет маскироваться. Его среда, его охота, его вторая натура — всё это будет вымыто, выскребено, закрашено свежей известкой.

Это было невозможно.

Он решил: Зинаида Гоц должна исчезнуть раньше, чем исчезнет коридор. Без неё бумага ЖЭКа ляжет под сукно. Без неё никто не организует вынос. Без неё собрание не состоится, жильцы не выйдут, хлам останется. Она — стержень ремонта. Вытащить стержень — конструкция рассыплется.

Двадцать шестого ноября, четверг, половина первого ночи.

Зинаида Аркадьевна обычно ходила в туалет в четверть первого. Ровно. Она была женщина, живущая по расписанию, и организм её работал как швейцарские часы — советские, но швейцарские. Она надевала тапочки, брала фонарик, накидывала шаль и шла.

В тот вечер Савелий Дормидонтович закрылся в комнате в двадцать два тридцать — на полчаса раньше обычного. Тело потекло быстрее. Он был возбуждён, и возбуждение ускоряло метаморфозу. К одиннадцати он был уже в коридоре, врастая в кучу старых лыж и клетку без попугая, выбрав позицию ровно напротив двери комнаты номер два.

Тишина. Капала труба. Где-то храпел дядя Стёпа из комнаты двадцатой — храп такой, что стены вибрировали. Муха и Казбек спали на кухне, у батареи. Ночь была спокойная, тёмная, с ветром за окном, с дождём по жести водостока.

Щёлк. Дверь комнаты два. Шарканье тапочек. Шаг. Ещё. Зинаида Аркадьевна шла в своей шали, светя фонариком, и бигуди её поблёскивали в тёплом свете. Она шла по коридору уверенно, как шла по жизни — прямо, не сворачивая.

Фонарик дрогнула. Тень на стене сдвинулась. Зинаида Аркадьевна остановилась. Она почувствовала — что-то не так. Воздух был другой. Влажный, тяжёлый, с привкусом болота и старого железа. Она посветила наверх.

Из кучи хлама на неё смотрели два жёлтых глаза с вертикальными зрачками.

Зинаида Аркадьевна была женщина безотказная. Она не закричала. Она сказала:

— Пузырёв?

Ящер не ответил. Он не мог. Челюсть у него была уже разинута — широкая, мокрая, с рядами зубов, загнутых внутрь, как рыболовные крючки.

Зинаида Аркадьевна попятилась. Фонарик упал. Темнота. Хлопок — дверь за спиной закрылась от сквозняка. Руки её нащупали стену — голую, мокрую, без двери.

— Пузырёв, ты что, сдурел? — сказала она шёпотом, но с такой интонацией, что ею можно было бы гвозди забивать.

Тело её было квадратное, плотное, с широкими плечами и крепкими ногами. Она была из тех женщин, которых так просто не съешь. Она и в космос не поместилась бы — слишком коренастая. Но ящер Савелий был размером с лодку, а голод и ярость расширяют глотку.

Она сопротивлялась. Пинала хвост. Царапала пол. Шаль зацепилась за коготь и порвалась. Один тапок слетел и улетел в темноту. Бигуди рассыпались, волосы поднялись дыбом и намокли от слюны. Она успела крикнуть — но крик был короткий, как чих, и утонул в храпе дяди Стёпы.

Кости хрустнули. Тихо. Труба капала. Где-то скрипнула половица.

К четверти первого в коридоре никого не было. Только тапок — один, войлочный, с кожаной нашивкой — лежал у трубы.

Утром в пятницу тётя Дуся из комнаты четыре — мелкая, шустрая, с глазами как у воробья — постучала в комнату Зинаиды Аркадьевны. Дверь была не заперта. Комната пуста, кровать застлана, тапочки — один у кровати, второго нет. Шали нет. Бигуди — на подоконнике, шесть штук, одного не хватает.

— Зина! — крикнула тётя Дуся в коридор.

Тишина.

— Зинаида Аркадьевна!

Капала труба. Храпел дядя Стёпа — он, видимо, храпел круглосуточно.
К обеду стало ясно: Зинаида Гоц исчезла.

Первой реакцией жильцов было — написать заявление. Но писать было некому: именно тот человек, который всегда писал, теперь сам стал объектом поиска. Это вызвало у жильцов кратковременный паралич воли. Они стояли в коридоре и смотрели друг на друга, как марионетки, у которых отрезали нитки.

Староста квартиры, дядя Боря из комнаты восемнадцатой — пенсионер, бывший мастер цеха, с усами и трубкой, — взял на себя руководство. Он позвонил в милицию. Через час пришёл участковый, сержант Тихонов, молодой, с красными ушами, который Зинаиду Аркадьевну знал и боялся. Увидев пустую комнату, он заметно повеселел — и тут же погрустнел, осознав, что теперь ему придётся составлять протокол.

— Может, к родственникам уехала? — спросил он без особой надежды.

— У неё родственников нет, — сказал дядя Боря. — Она сама всё про всех знала, а про неё никто.

— Может, в магазине? — не сдавался сержант.

— С двадцать шестого ноября?

Участковый вздохнул, сел за стол в комнате Зинаиды, написал протокол, перечитал, зачеркнул слово «пропавшая», написал «скрывшаяся», снова зачеркнул, написал «выбывшая в неизвестном направлении». И ушёл.

Прошла неделя. Зинаида Аркадьевна не появилась. По квартире поползли слухи.

Версия первая: уехала в Москву, жаловаться в министерство. Это было в её духе — она однажды уже ездила жаловаться на качество хлеба в районной булочной, и булочную закрыли на ремонт. Но не возвращаться неделю? Это не её. Зинаида Аркадьевна без квартиры — как рыба без аквариума, она не плавает, она задыхается.Версия вторая: попала под машину. На канале Грибоедова трафик был бешеный. Но в участке сказали — тела нет. Ни в каком виде. Зинаида Аркадьевна была фигурой заметной, и милиция, хоть и нехотя, но проверила. Версия третья — её шептали на кухне, в два часа дня, когда мужчины были на работе, а дети в школе. Тётя Дуся, наклонившись к уху тёти Клавы из комнаты семь, сказала: «А ты замечала, как Пузырёв на неё смотрел?» Тётя Клава округлила глаза. «Как?» — «Как ящерица на муху». Тётя Клава хихикнула и осеклась.

Савелий Дормидонтович в эти дни был тих и сияющ. Он чинил кран на кухне, подмёл свой участок коридора, поздоровался с тётей Дусей — чего раньше не делал. На работе его отметили за лучшую сдачу цеха по плану месяца. Он похудел, на щеках проступил румянец, и глаза его — в человечьем виде — казались неестественно жёлтыми. Тётя Дуся заметила это и сказала тёте Клаве: «Он сияет, как будто у него праздник». Тётя Клава покачала головой: «Или как будто он хорошо поел».

Обе замолчали.

Бумага ЖЭКа о ремонте коридора, которую Зинаида Аркадьевна приколола к стене кнопкой, осталась на месте. Но без её хозяйской руки никто за дело не взялся. Дядя Боря попытался — составил новый график дежурств, повесил его, но жильцы проигнорировали: без Зинаиды Аркадьевны графики были просто бумажки, как законы без полиции. Ремонт отложили «в связи с организационными трудностями». Коридор остался прежним — тёмным, мокрым, захламлённым. Идеальным.

Савелий Дормидонтович продолжал охотиться. После Зинаиды Аркадьевны у него был период покоя — сытость держала его в человеческом облике почти три недели. Но к декабрю голод вернулся, и ящер снова пополз по ночам.

Пропал ещё один жилец — Петрович, одинокий слесарь из комнаты семнадцатой, который, по иронии, был единственным человеком в квартире, с которым Савелий Дормидонтович дружил. Они вместе курили на лестнице, обсуждали резьбу по металлу и ругали начальство. Когда Петрович исчез, Савелий Дормидонтович на работе был мрачен и молчалив. На лестнице курил один. Тётя Дуся, проходя мимо, заметила, что он смахнул что-то с глаза. Она решила — дым.

К весне в квартире стало тихо. Жильцы, оставшиеся — двадцать четыре из тридцати двух, — привыкли к тишине. Собрания не проводились, графики не висели, телевизоры работали до утра, плита была чёрной. Коридор зарастал хламом, как сад — сорняками. На стену повесили новые лыжи, кто-то принёс старый велосипед, кто-то — чемодан. Коридор дышал, рос, жил.

Муха и Казбек вели себя странно. Они перестали лаять на стены и забились под ванну, выходя только на кухню. Тётя Дуся решила, что они стареют. Но однажды ночью она вышла в туалет и увидела, как обе собаки сидят в коридоре, у стены, и молча смотрят на кучу хлама. Глаза у них были стеклянные, хвосты поджаты. Она позвала: «Муха! Казбек!» Собаки не обернулись. Тётя Дуся быстро вернулась в комнату и заперла дверь на два замка.

Она стала замечать: в коридоре пахло. Не так, как обычно — не помоями и не плесенью. Пахло болотом. Сырой землёй. Чем-то звериным, холодным, доисторическим. Запах шёл от стен, от хлама, от труб. Будто сам коридор был живым существом и дышал.

Тётя Дуся рассказала тёте Клаве. Та — дяде Боре. Дядя Боря сходил в коридор, понюхал, пожал плечами: «Канализация». Но в ту ночь он запер дверь на три замка и положил под дверь тряпку.

К лету в квартире знали — или чувствовали — что что-то не так. Но никто не знал, что именно, и спрашивать было некого. Зинаида Аркадьевна, которая бы разобралась, — исчезла. Участковый Тихонов приходил ещё раз, составил протокол «в связи с участившимися случаями выбытия жильцов», ушёл и больше не возвращался. Милиция дело закрыла: «Без признаков состава преступления». Какое преступление? Люди съезжают, это норма. Двадцать комнат, тридцать два жильца — ну, двадцать четыре. Ну, двадцать. Норма.

Савелий Дормидонтович Пузырёв на работе получил благодарность за безаварийную эксплуатацию оборудования. Дома он чинил вентиль. Вечером, в двадцать три ноль-ноль, он запирался в комнате, задёргивал занавеску и дышал часто-часто.

Труба капала. Коридор дышал. Город за окном жил своей жизнью — каналы, мосты, туман с Невы, чайки над куполами. Ленинград не знал, что в квартире четырнадцатой дома девять по каналу Грибоедова живёт ящер. Но Ленинград и не такое переваривал.

А что было потом?

А потом наступил август. Август был жарким, душным, с ливнями и грозами. Тётя Дуся не спала — бессонница мучила её третье лето подряд. Она лежала, смотрела в потолок и слушала, как тикают часы на стене. Часы тикали, труба капала, и где-то в коридоре — она слышала — что-то ползло. Медленно, тяжело, с влажным шорохом. Тётя Дуся затаила дыхание. Звук остановился. Тишина. Потом — снова. Ползло. Туда-сюда. Туда-сюда. Как будто кто-то большой и неторопливый искал, что бы ему такое съесть.

Тётя Дуся встала, подошла к двери и посмотрела в замочную скважину.

То, что она увидела, она не рассказала никому. Она только побледнела, отошла от двери, легла в кровать, накрылась одеялом с головой и до утра не шевелилась. Утром она пошла в ЖЭК и подала заявление на обмен.

Через месяц она съехала в Купчино, в однокомнатную квартиру на девятом этаже панельной девятиэтажки. Квартира была маленькая, вонючая, с трубами, которые гудели, как орган. Но в ней был один коридор — короткий, светлый, без единого гвоздя в стене. Тётя Дуся ни разу не повесила там ни одной вещи. Даже пальто — в шкаф. Даже шапку — на полку. Она говорила соседям: «Я не люблю захламляться». Соседи считали её чистюлей. Она знала, что она — выжившая.

За ней стали съезжать другие. Тётя Клава — в Автово. Дядя Стёпа — к дочери в Колпино. Молодые — кто в общежитие, кто в кооператив. К зиме в квартире осталось шестнадцать жильцов. К весне — одиннадцать. К следующей зиме — семь.

Савелий Дормидонтович Пузырёв оставался. Он не съезжал. Он был коридором, а коридор был им. Вместе они ждали. Вместе они дышали. Вместе они росли — коридор в хлам, ящер в плоть — и становились всё больше, всё тише, всё терпеливее.

Говорят, что в конце концов дом девять по каналу Грибоедова расселили — то ли по программе капремонта, то ли по решению района. Рабочие, вскрывшие четырнадцатую квартиру , нашли двадцать комнат, семь трупов и один коридор, в котором не было ни хлама, ни труб, ни стен — только пустота, и запах болота, и один тапок — войлочный, с кожаной нашивкой.

Савелия Дормидонтовича Пузырёва не нашли. Ни в списках, ни под обломками, ни в одном из тридцати двух бывших жильцов. Его имя стёрлось из домовой книги, как меловая надпись под дождём. На работе сказали: «Уволился по собственному». Никто не помнил, когда именно.

А в городе, говорят, иногда — в туманные ночи, когда Нева поднимается и мосты разведены, — по парадным ползёт запах. Сырой земли, болота, старого железа. И те, кто чует его, закрывают двери на два замка. Или на три. Или не возвращаются домой.

Ленинград переваривал всех. Но некоторых — дольше.

Пятница, 28 августа 2026 г.

01:31:54

Подражание Бэлле Ахмадулиной.
***
Мне встретился на тропочке кирпич,
Такой большой, неистовый, умытый.
Дождём?! Наверное, дождём,
А может быть росой осеннею прибитый.

Вот ты лежишь и смотришь на меня,
Моргает отблеск на холодной спинке,
Луч отлетает, липнет на ботинке
И в прошлое торопится, маня...

А в прошлом ты измучен и забит,
Истерзан плотью, как бичом суровым.
Из глины создан мастером безбровым
По имени Воскресный Еврипид.

И кто тебя вознёс на этот славный путь
Служения и отреченья воли?
Кто вывел букву "Л" из плесени и соли,
Блестящую, как пролитая ртуть?!

Кто вывернул твой бок, сияющий в ночи,
Кто обкусал кроваво-красный профиль?
Ответа не дождусь, хоть карандаш заточен,
Но молча пиво пьёт в трактире Мефистофель.
Дрожит его рука, шкворчит в печи картофель!

И вот лежишь в песке и смотришь на меня,
И я смотрю, моргая – гаснет лучик,
И тишина, мой преданный попутчик,
Как старый пёс, уснула у плетня.

Среда, 1 июля 2026 г.

00:00:22

Зебра

***

Мальчишка лет семи, в розовой беретке, прилип носом к прутьям клетки. В дальнем углу стояла зебра, лениво отмахиваясь хвостом от мух, и смотрела сквозь него — не на него, а сквозь, куда-то в точку между его макушкой и облачным небом над Ленинградским зоопарком.

— Зачем у тебя полоски? — спросил мальчишка.

Зебра перестала жевать. Челюсть замерла. Потом она медленно повернула тяжёлую голову и посмотрела на мальчика — прямо, жалостливо, как смотрят на тех, кто задаёт вопрос, на который не хочет знать ответа.

Она не всегда была зеброй.

Звали её Анна Моисеевна Фельдман. Родилась в Житомире, в семье приказчика. До двадцати второго года была человеком — с ногами, руками, паспортом, правом ходить по улице без охранного разрешения. Потом всё переменилось.

Их забирали ночью. Анна Моисеевна услышала стук в дверь — не в дверь, а в стену рядом с дверью, словно тот, кто стучал, не вполне разобрался, с какой стороны ручка. Потом стучать научились. Но в двадцать втором ещё нет.

Четверо в кожанках. Один — с красным кумачом на рукаве — вошёл первым и сразу сел на единственный стул, словно стул был трофеем. Двое других встали по бокам двери. Четвёртый остался в коридоре, курил и насвистывал — Анна Моисеевна потом запомнила: «Яблочко». Все четыре куплета. Он знал все четыре куплета.

— Анна Моисеевна, — сказал тот, что на стуле, и назвал её имя так, будто пробовал на вкус. — Вы, говорят, в Англию подкоп вели.

— В Англию? — переспросила она. — Из Житомира?

— Из Житомира, из Москвы, из Кривого Рога — не суть. Ведёте, гражданочка, подкоп. Ниточка, так сказать, тянется.

— Какая ниточка?

— В Англию, я же говорю. К англичанам. К буржуям заморским. Не прикидывайтесь дурочкой.

В камере было тринадцать женщин и одна кошка. Кошка жила здесь, по всей видимости, давно — имела свой угол, миску и непререкаемый авторитет. Женщины спали на нарах в два яруса, кошка — на самом верху у окна.

Анну Моисеевну посадили ближе к двери, где сквозило. Она не жаловалась. Среди тринадцати была Рахиль — портниха из Одессы, обвинённая в том, что «выкройкой саботировала пошив нательного белья для Красной Армии». Была Сарра — учительница музыки, обвинённая в «контрреволюционном исполнении Интернационала». Был ещё кто-то, но Анна Моисеевна не запомнила — не потому что не старалась, а потому что на третьи сутки перестала различать лица.

Допрашивали через день. Следователь — молодой, с рыжими усами и внимательными глазами — каждый раз открывал новую папку и зачитывал обвинение, будто меню в ресторане: сегодня — шпионаж в пользу Англии, завтра — вредительство в области животноводства, послезавтра — «неправильное происхождение».

— Анна Моисеевна, — сказал он однажды, — вы понимаете, что гороскоп у вас не тот?

— Какой гороскоп?

— По месяцу рождения — дева. А по году — тигр. Это, гражданочка, несовместимо. Значит, маскируетесь. Кто вы на самом деле — вопрос. А ответ — не в вашу пользу.

Она молчала. Она уже научилась молчать правильно — не высокомерно, не испуганно, а просто: рот закрыт, глаза открыты, тело расслаблено. Как спящая кошка на шкафу.

Били вербой.

Ивовые прутья — тонкие, гибкие, зелёные, пахнущие весной — приносили в кабинет в ведре, как свежие цветы. Следователь брал прут, примерял на вес, как дирижёр — палочку, и работал по спине, по бёдрам, по лодыжкам. Прут ломался — он брал новый.

— Для вашего же блага, — говорил он, переворачивая прут. — Признаетесь — перестанем. Не признаетесь — верба не кончится. А верба, Анна Моисеевна, дерево долговечное.

Она не призналась, потому что не в чем было. Но верба кончилась — не дерево, а палач: устал, вытер лоб, ушёл пить чай. Анна Моисеевна осталась сидеть на полу, прижавшись спиной к холодной стене. Спина горела. Полосы от прутьев — длинные, тёмно-красные, ровные — легли поперёк спины, как акккордеонные мехи.

Кирпичом ударили — один раз, сгоряча, когда она засмеялась. Засмеялась не от шутки — а от абсурда: следователь сказал ей, что она «мордой вышла кривовата». Анна Моисеевна — строгая, правильная, с прямым носом и симметричными бровями — засмеялась. Он схватил половинку кирпича с пола и ударил её по плечу. Кирпич рассыпался. Плечо посинело. Больше кирпичом не били — не потому что пожалели, а потому что кирпич кончился.

Через полгода её выпустили. Бумага — серая, типографская, с печатью — гласила: «Дело прекращено за отсутствием состава преступления. Реабилитирована». Анна Моисеевна сложила бумагу вчетверо, убрала в карман и вышла на улицу.

Верба цвела на берегу Мойки — жёлтые серёжки, пух, запах. Анна Моисеевна остановилась у дерева, положила ладонь на кору и долго стояла так. Ладонь — маленькая, с обломанным ногтем — на тёмной, морщинистой коре. Дерево не знало, что было орудием. Дерево вообще ничего не знало. Оно просто росло.

Дальше — просто. Анна Моисеевна не вернулась в Житомир, не вышла замуж. Устроилась работать в зоопарк — ухаживала за копытными. Кормила, чистила, убирала. Зебру привезли из Гамбурга в тридцатом — обмен на двух медвежат. Зебра была тощая, пугливая, с обломанным ухом. Анна Моисеевна принесла ей морковку, и зебра робко взяла её мягкими губами, как ребёнок берёт конфету.

Иногда, в тёплые вечера, когда зоопарк пустел и сторож дремал в своей будке, Анна Моисеевна садилась у клетки зебры на перевёрнутое ведро и рассказывала ей — негромко, полушёпотом — про вербу, про кирпич, про гороскоп, про тринадцать женщин и одну кошку. Зебра слушала. Она не понимала ни слова, но голос знала: этот голос приносит морковку.

Мальчишка в розовой беретке — семь лет, нос пуговкой, пальцы в варежках не по сезону — ждал ответа. Зебра молчала. Зебры вообще не разговаривают, но даже если бы могли — что бы она сказала? «Мальчик, у меня полоски не от природы. У меня полоски от вербы. Иди спроси вербу — она у Мойки растёт, жёлтыми серёжками цветёт. Она тебе не ответит. Она ничего не знает».

Мальчик подождал, вздохнул и пошёл к медведям. Розовая беретка мелькнула между жирафом и киоском с мороженым и пропала.

Анна Моисеевна — нет, зебра — стояла в клетке. Полоски — чёрные, белые, ровные, симметричные — полоски от прутьев, от вербы, от кирпича, от жизни — шли от холки до хвоста. Прохожие проходили, бросали взгляд, качали головой, шли дальше. Один мужчина в очках остановился, посмотрел долго и сказал басом: «Эх, как животное-то замучили!».

Зебра задумчиво жевала сено. Сено было свежее, сухое, пахло полем. В поле не было ни ЧК, ни красного кумача, ни следователя с рыжими усами. В поле росла трава и больше ничего. Зебра знала это, потому что Анна Моисеевна ей рассказала.
Прошло ещё несколько дней, и в зоопарке будто что-то сдвинулось. Не так и сильно — так, по мелочам: сторож стал оставлять у клетки зебры лишнюю морковку, будто знал, что её кто-то ждёт. А Анна Моисеевна всё чаще задерживалась у этой клетки, хотя работы хватало и у оленей, и у верблюда.

Однажды утром она пришла раньше обычного — ещё и ворота не открыли, а она уже стояла у забора, смотрела на пустую аллею, на серые крыши вольеров, на тонкую полоску рассвета над деревьями. И вдруг поняла: зебра ей снится. Каждую ночь — не как Анна Моисеевна, не как женщина с паспортом и прошлым, а как животное: тяжёлое, полосатое, с большими тёмными глазами, в которых отражается небо. И во сне она всё время хотела что-то сказать, но вместо слов получался только низкий, глухой звук, похожий на стон ветра в трубе.

В тот день Анна Моисеевна принесла зебре не просто морковку, а целую связку — ту, что ей дали на складе «для особо упрямых». Зебра взяла её осторожно, будто проверяя, не спрятан ли в овоще подвох. Потом подняла голову, посмотрела на Анну Моисеевну — и вдруг фыркнула. Не зло, не испуганно, а так, словно хотела сказать: «Ну, хватит уже грустить».

Анна Моисеевна рассмеялась — впервые за много лет по-настоящему, до слёз, до того, что в горле запершило. И тут же испугалась: вдруг кто-то услышит, подумает, что она сошла с ума. Но рядом никого не было — только воробьи прыгали по дорожке, да где-то далеко звенел колокольчик: это вели на прогулку пони.

А потом пришёл тот самый мальчишка — в той же розовой беретке, только теперь она была чуть помята, будто он спал в ней или надевал каждый день. Он снова встал у клетки, прижался носом к прутьям, посмотрел на зебру и тихо, почти шёпотом, сказал:

— Прости, что я тогда глупый вопрос задал. Про полоски. Я теперь понял: они не просто так.

Зебра наклонила голову. Анна Моисеевна стояла в стороне, делала вид, что чистит кормушку, но слушала так напряжённо, будто от этих слов зависело что-то очень важное.

— Мне папа вчера рассказал, — продолжал мальчишка, — что полоски бывают от того, что жизнь была трудная. У кого-то шрамы, у кого-то — вот такие полосы. И что их не надо стесняться.

Он протянул руку сквозь прутья — не чтобы потрогать, а просто так, ладонью вперёд, как будто хотел передать зебре немного своего тепла. Зебра потянулась к его руке, не дотронулась, но остановилась совсем близко — так, что мальчишка мог почувствовать её горячее дыхание.

И тут Анна Моисеевна поняла: она больше не слышит во сне этот стон. Вместо него теперь был тихий, ровный звук — как будто кто-то дышит рядом. Спокойно. Без страха.

Вечером, когда зоопарк закрылся и последние посетители ушли, Анна Моисеевна села на то самое перевёрнутое ведро у клетки. Зебра подошла, положила голову на верхний прут, и они так и сидели — женщина и зебра — глядя, как над городом зажигаются первые звёзды.

Анна Моисеевна не рассказывала сегодня про вербу, про кирпич, про гороскоп. Она просто сидела и думала о том, что, может быть, самое главное — не стереть прошлое, а научиться жить с ним так, чтобы оно не жгло каждый день, а просто было частью тебя. Как полоски.

А мальчишка, уходя домой, обернулся у самых ворот и помахал рукой — не кому-то конкретному, а просто в сторону вольеров. И Анна Моисеевна помахала ему в ответ, хотя он и не мог её видеть.

С тех пор он стал приходить каждую неделю. Приносил зебре яблоки — не по правилам, конечно, но сторож делал вид, что не замечает. А однажды мальчишка принёс книжку — про Африку, с яркими картинками. Сел на скамейку рядом с клеткой, открыл её и стал читать вслух: про саванны, про реки, про стада зебр, которые бегут по траве, и про то, что там, далеко, никто не спрашивает у них про подкоп в Англию и про гороскоп.

Анна Моисеевна слушала и улыбалась. И когда мальчишка закончил читать и поднял глаза, она сказала ему тихо, но твёрдо:

— Знаешь, иногда самое важное — просто дать кому-то услышать, что мир бывает другим. Не только тем, где бьют вербой. А тем, где бегут по траве и светит солнце.

Мальчишка кивнул, будто понял всё до последнего слова. И с тех пор, когда он приходил, они уже не только про зебру говорили. Он рассказывал про школу, про то, как поссорился с другом и как потом помирился. А Анна Моисеевна — не про ЧК, не про допросы, а про детство в Житомире: как бегала по двору босиком, как пекла с бабушкой пироги, как первый раз увидела море и подумала, что это небо упало на землю и осталось лежать.

И зебра слушала их обоих. И, может быть, ей казалось, что эти голоса — как трава, как ветер, как далёкая река, о которой говорилось в книжке. Что они смывают с её полос старую боль, не стирая их, а делая просто частью чего-то большего.

Так и пошло: дни складывались в недели, недели — в месяцы. И однажды, когда выпал первый снег и дорожки в зоопарке стали белыми, а клетки — будто нарисованными углём на бумаге, Анна Моисеевна вдруг поняла, что уже давно не просыпается от кошмаров. Что прошлое никуда не делось, но теперь оно лежало где-то глубоко, под слоями новых дней — как старое письмо в ящике, которое уже не нужно перечитывать каждый вечер.

А зебра всё так же стояла в клетке, и её полоски по-прежнему шли от холки до хвоста. Только теперь они казались не следами боли, а картой прожитой жизни — с поворотами, оврагами, холодными ночами и редкими, но такими важными моментами, когда кто-то просто садится рядом и говорит: «Я рядом, просто протяни руку!».

‎Пятница, ‎4 ‎сентября ‎2026 ‎г.

18:32:38

У Спасских ворот легла тишина,
Как тень от тяжёлой, немой печали.
По брусчатке шагают — и всё вдоль окна,
А стены всё помнили, хоть и молчали.

Вот Ленин идёт — чеканит покой,
Как будто он знает, чем всё обернётся.
Сталин шагает — над самой землёй
Вороном тень по брусчатке несётся.

А Троцкий — в порыве, в крике, в мечте,
Как птица, что ищет простор над равниной.
И кажется: в этой густой темноте
Опять рубят головы саблей старинной.


Народ у ограды — не шум, не набат,
А тихий, глухой, обречённый шёпот.
Как будто предчувствует каждый тот взгляд,
Что в вечность уйдёт, оставив лишь копоть…

И Кремль стоит, седой, величавый,
Храня в своих стенах истории боль.
Он видел века — суровый, и правый,
Он знает, что ветер гонит осенние листья вдоль!


‎Пятница, ‎25 ‎сентября ‎2026 ‎г.

18:07:41

Опять крадётся тишина
На перебитых лапках.
Она, как водится, одна,
Но в бабушкиных тапках.

Присела грузно на кровать,
Пружины скрип да скрип.
Мне стала уши бинтовать,
Качать мой детский всхлип.

Весь мир уснул, усну и я.
В ногах сопит коток.
Ну что, Господь, опять ничья?!
Всяк знает свой шесток.

четверг, 20 декабря 2018 г.

Прощай, Петрополь, город свят.
Уносит нас. Колючими песками
Уже засыпан розовый наш сад
И пахнет горько васильками.

Над перевёрнутой страницей-дождь и снег.
Чернеет плоть холодная могилы.
Висит на дереве какой-то человек.
И снять его желанья нет. И нет, по правде, силы.

Желтеет пятка-плавленый сургуч.
Набухли вены-навигатор верен.
И муравей прокладывает путь.
Прокладывает путь на дальний Север.

Как бубенцы костяшки! Стук да стук.
Колени, голени, запястья и уклоны.
Тяжёлый воздух пал из детских рук,
Знать в почве прорастут его дыханья клоны.

Из жирных глаз сукровица течёт
На редкий частокол ресничного забора.
Смешно, но и при жизни всё наперечёт.
А после смерти-не предмет для спора.

Все умерли, лишь тень одна жива,
Хоть пейсы завивай холёною рукою.
А солнце встанет-вспыхнет голова,
И пепел-облаком! Иль мошкой над рекою.

четверг, 20 декабря 2018 г.

Под корень лысины ты стригла себе косы,
А как работать, ведь нас ждут покосы.
Там клЕвера пупырчата головка,
За пятки нас кусает парень ловко.

Стегает солнца луч омыленные спины,
Меня любимого и девушки Кристины.
Как два столба её большие ноги,
О, помогите мне сдержаться, люди, Боги!

Мешает мне Святое Возбужденье,
В штанах стесненье, в голове круженье...
Плывёт над полем жар и пот простушки,
А у меня в ушах одни, друзья, частушки.

Тут жаворОнка свист прочистил мои уши.
И захотелось мне вина и с рыбкой суши.
Лежу в траве с красавицей Кристинкой,
Нам хорошо, но нет у нас резинки.

Лежу, как труп, желаньем неподвижным.
Жжёт эпидермис мой пот девицы Кристины,
Как будто конь летит по полю дикой пижмы.
А груди сладки, как в Марокко апельсины.

...ползёт над полем облаков желанная прохлада,
И тень скользит, как Boeinga глиссада.

суббота, 17 февраля 2018 г.

На коленях у бабы
толстый кот жрёт селёдки
и мечтает под закусь
о бутылочке водки.

А девчонка соседка,
скажем так-непоседка,
пьёт разбитым ебалом
золотое вино.

И блюёт очень метко,
и плюёт очень метко
на зарытое кем-то
средь деревни бревно.

2015.

Бреду по улицам, смотрю по сторонам.
Пришел декабрь, снег на кустах и елях.
Снежинок рой. А воздух чист и хмелен.
Работа краскам и карандашам.

Вороны хрипло каркают, увидя,
Как воробьи всё делят хлеба кус.
О жизни правда, ты горька на вкус
И профиль твой, как лампа грушевиден.

Вдохну тебя, пусть мне не повезло,
Но терпкий вкус мне искренне дороже,
Чем золото иль красота на роже
Моих знакомых принцев и козлов!
воскресенье 23 июля 2017 г.